Чаша Одина

Наконец Ингард не выдержал, и с него слетели последние остатки благодушия. И едва он впал в ярость, как тьму разорвала затяжная вспышка. И стал свет…

– Наконец-то, – прозвучал над ним удивительно знакомый голос, и Гейр, помешкав, рискнул открыть глаза. Склонившись над ним, стоял, держа в руке Одрёрир, Форсети. А за его спиной простирались, блистая чистотой красок, бескрайние просторы Глитнира, показавшиеся Гейру после мрака Нифльхейма просто ослепительными.

– А то я уж подумал, что ты решил остаться в гостях у Хели навсегда, – продолжил старик, пока Ингард тёр внезапно заслезившиеся глаза.

– И долго я… гостил у неё? – прервав свое занятие, с беспокойством спросил Гейр.

– Четыре дня. И потому, мне кажется, ты сейчас хотел бы занять свой рот чем-нибудь посущественней пустых слов.

Старик указал взглядом на появившийся невесть откуда стол, на котором стояло нечто, покрытое суконным полотенцем. Едва Ингард осознал значение его слов, как его рот наполнился густой слюной, а в животе громко забурчало.

– Красноречивый ответ, – ухмыльнулся старик и, приблизившись, снял полотенце. Под ним стояли высокая глиняная чашка и глиняный же кувшин. Гейр сделал попытку встать, но с таким же успехом он мог бы попытаться сдвинуть с места остров Гулу или даже всю Норвегию. Заметив это, Форсети перенёс еду на лежанку, за что Гейр был искренне ему признателен. А потом все мысли просто исчезли из его головы, уступив место совсем другим – и весьма приятным, надо сказать – ощущениям. Когда же еда перестала доставлять ему удовольствие, Ингард снова уснул, но на этот раз обычным сном здорового, но смертельно уставшего человека…

***

Этот вечер Сумарлиди встретил на вершине.

А до этого был загнанный конь – и три дня пешего пути с котомкой за плечами. Он шёл по пещерам, тёмным и пугающе звонким, многократным эхом повторяющим каждый его шаг; милю за милей карабкался вверх по узким тропинкам, где его окружали безумие и пустота. Вверх, туда, где он нашёл металлические поручни и голые ступени, вырубленные прямо в скале и не ведущие ровным счетом никуда.

Посмотрев на ступени пустым, ничего не выражающим взглядом, Сумарлиди скинул котомку и устало опустился прямо на голый камень. Через несколько минут он шевельнулся и, подтянув котомку поближе, принялся копаться в её заметно исхудавшем за неделю нутре. Наконец он достал лепешку кнекброда – последнюю остававшуюся у него еду – и равнодушно сжевал её, не обращая внимания на вкус, а вернее, на полное отсутствие такового.