Ведьма Дивнозёрья

* * *

– Звиняй, хозяйка, – Никифор снял картуз. – Кто ж знал, что Сеня – тот еще фрукт. Ох, прав был Пушок…

– Бражку варили? – Тайка принюхалась.

– Ага, – потупился Никифор.

– Пили?

– Ну, по чуть-чуть… Просыпаюсь, а Сенька сбег и серебряные ложки прихватил, гад.

«И поделом», – хотела сказать Тайка, но вместо этого улыбнулась:

– Не расстраивайся, Никифор. Ты же от чистого сердца, другу помочь хотел.

Домовой просиял:

– Ты у меня, хозяюшка, самая лучшая!

– А ты льстец.

– Не без этого… Как думаешь, зачем тот тип из дивьих приходил?

– Как пришел, так и ушел, – Тайка пожала плечами. – Мне-то какое дело?

На самом деле ей, конечно, было обидно. Самое главное чудо упустила, эх…

– Кому ж еще, как не тебе? – Домовой огладил бороду. – Ты ж у нас ведьма!

Тайка вздохнула: сколько раз за последнее время она слышала эти слова? Уже и не сосчитать.

Ох, а то ли еще будет!

Глава четвертая. Папоротников цвет

С самого утра Тайка затеяла печь пирожки.

– А с чем пирожки? – На стол спикировал Пушок. – С маком?

– С таком, – Тайка отмахнулась полотенцем, и коловерша вспорхнул, подняв облако мучной пыли.

Порой Тайке казалось, что осенне-рыжий Пушок, напоминающий помесь кошки с совой, взял худшие качества от тех и других. Он был быстр, нагл, умел подкрасться бесшумно и жрал все, что плохо лежало.

– Брось, хозяйка, – Никифор чихнул и принялся отряхивать картуз от муки. – Пущай летит, разбойник пернатый.

Тайка вытерла пот со лба и погрозила кулаком печке, за которой спрятался вороватый коловерша.

– И все же, Никифор, что случилось? Я же вижу, ты сам не свой.

Домовой, вздохнув, поскреб в бороде:

– Гриня пропал. Уж целую седьмицу как. Не знаем, чо и думать.

Гриней звали дивнозёрского лешего. Тот хоть молодой и озорной был, но дело свое знал хорошо. Грибов и ягод в лесу всегда родилось в избытке, зверье лоснилось и множилось, лес рос красивый, чистый, а то, что Гриня порой превращался в выпь и пугал криками дачников, – так у всех свои недостатки.

– То есть как это – пропал? Совсем? – Тайка опустилась на табурет.

Никифор кивнул:

– С концами… и, как назло, прямо в канун праздника.