Красный властелин

Заклинание морока выматывает, а если совместить его с сильным внушением… Вот в Империи, говорят, это даже дети умеют. – Скорпионы боятся имперских печатей!

Мог бы и не уточнять – воин мчался целенаправленно.

Вспышка!

– Спасибо тебе, друг, – Выползок умел быть благодарным к людям, умирающим вместо него. – Ты возродишься вороным иноходцем.

– Гроза надвигается? – Еремей увидел далёкие отблески и остановился, вызвав недовольное ворчанье старшего десятника.

– А хоть бы и гроза? Рот разевай пошире. Заодно и напьёшься вдоволь.

Сам Матвей умудрялся шагать в кромешной темноте тихо и уверенно, не спотыкаясь поминутно и не матерясь вполголоса. Баргузину приходилось хуже – малая луна почти не даёт света, а большая в конце лета восходит только под утро, когда особо и не нужно. В такую ночь хорошо кошкам или пластунам – у тех, говорят, тоже глаза с вертикальными зрачками.

Глорхийская трофейная карта соврала. Впрочем, и в Родении почти все карты рисовались исключительно с целью запутать вероятного противника, так что со своей вряд ли бы вышло иначе.

Как бы то ни было, но через три версты, обещанные истрёпанной мапой, деревня Большой Лабаз так и не показалась. А ноги гудят… а спина ноет… а треклятые булыжники сами норовят прыгнуть на дорогу. Или подкатиться, ежели прыгать у них нечем.

– Может быть, тот глорхиец соврал? – Еремей верил в человеческую честность, но в его представлении дикие кочевники в список людей не попадали. Вот глорхийские лошади никогда не врут. Правда, они и говорить-то не умеют.

– Зачем ему меня обманывать? – искренне удивился Матвей. – Я же к нему по-хорошему…

Бывший профессор вспомнил некоторые детали недавнего допроса и зябко поёжился. Как же тогда выглядит плохой вариант?

– А вдруг он сам всё перепутал?

– Тише, – вместо ответа прошипел Барабаш и дёрнул Матвея за руку, заставляя присесть.

Где-то вдалеке раздался низкий рокочущий звук.

– Шаманский бубен, – определил Баргузин. – Малый походный бубен третьего разряда, что делается из шкуры молодого рырха, а для ударов используется берцовая кость умершего от красной лихорадки мужчины в возрасте от двадцати двух до двадцати шести лет.

– Обалдеть! – старший десятник настолько восхитился эрудицией подчинённого, что повысил голос.