На краю империи: Камчатский излом

– Построили в Охотске, – с некоторой гордостью объявил писарь, – и «Фортуной» нарекли. На нем да на старой лодии мы в Большерецк и приплыли.

– Ну! – восхитился Митька. – А чо ж вы сразу на Нижний острог не пошли?

– Так земля же тут!

– Тут, да не там! – принялся объяснять служилый. – От того места, где Большая река в море падает, на юг недалече нос имеется – Курильской Лопаткой зовется. Коли тот нос объехать и вдоль берега на байдарах идти, дней через десять река Камчатка будет, а там и Нижний недалече. На корабле, поди, и того скорее будет!

– Ты, Митрий, умней начальства себя мнишь? – обиделся писарь.

– Да я ничо… – стушевался Митька. – Шутку ю только. Ты бы эта, Степан Лексеич, плеснул бы еще чуток… за этого вашего… Витауса, а?

– Добро, – кивнул писарь. – И делом займемся!

– С богом! – Митька выдохнул и закинул в пасть вонючую жидкость.

Писарь смахнул со стола объедки, подправил пальцами фитилек свечи, вытер их о рубаху и извлек чистый лист бумаги. Потом посмотрел на свет кончик пера и вытащил пробку из пузырька с чернилами:

– Перво-наперво пропишем про тебя – кто ты есть и по что идешь. А потом я приказ заказчику перебелю. Значит, так: «Верхнекамчатского острогу служилой казак Димитрей Иванов…»

– Ты запамятовал, Степан Лексеич, – робко перебил Митька. – Большерецкого острогу я Митрей Малахов, Иванов сын…

– Ась? – Писарь вскинул голову и, прищурившись, уставился на Митьку.

– Лису дам, – после паузы вздохнул служилый. – Без обману.

– Лису, говоришь… – призадумался писарь. – А может, тебя на гербовой бумаге прописать? Она больше силы иметь будет.

– Сделай милость! – обрадовался Митька.

– Пропишу, только…

– Две лисы! – быстро нашелся служилый.

– И того – три, – ловко подытожил писарь. – Когда отдашь?

– На Покров или ранее…

– Не-е, па-арень, – разочарованно протянул Степан Алексеевич, – до Покрова еще дожить надо…

– Четыре! – лихо накинул Митька.

– Ладно уж, по рукам, – со вздохом согласился писарь. – Теперь сиди смирно и сопи в сторону – свечку мне не колебай!

Меньше чем через час, наверное, служилый держал в руках плотный лист сероватой бумаги и всматривался в непонятную вязь букв. Если писарь не обманул, она содержала в себе прощение грехов и избавление от неминуемой мучительной смерти.