Девять унций смерти

Ее было так много, что она уж и не болела.

«Но ведь я же не чудовище? Или все-таки…»

Якш вздохнул.

«Как же я все-таки всех вас люблю… Глупых, гадких, сварливых гномов… Вот теперь, когда вы все не сидите у меня на шее, я могу вас просто любить!»

Бывший Владыка не сразу понял, что плачет, и долго с немым удивлением рассматривал слезинку у себя на руке.

«Вот как, оказывается, рождаются заново!»

Якш шагал прежним решительным шагом, а по щекам его текли слезы, которых он нисколечко не стеснялся.

Владыка оплакивал прошлое. Безродный скиталец Якш стремился навстречу будущему. Настоящее торной дорогой ложилось под ноги. Шелестела листва, и пели птицы.

* * *

– Берт, самые лучшие и доверенные из твоих агентов…

– Уже посланы.

– Я надеюсь, у них хватит деликатности…

– Я приказал вмешиваться только в самом крайнем случае.

– Роберт, ты хоть одну фразу своему королю дашь договорить?

– Ну разумеется, нет, ведь я уже могу на нее ответить! Кстати, мне тут принесли одну штуку, быть может, вас это заинтересует… сир?

Джеральд ухмыльнулся.

Роберт вытащил из мешка корону Владыки Якша. Джеральд аж в лице переменился. Роберт не стал усмехаться, лишь кончики его губ… или это только показалось?

– Берт, с ним что-то случилось? – обеспокоенно спросил Джеральд. – Да нет, что это я, ты бы мне сразу сказал, но…

– Он ее выбросил, Джеральд, он ее просто выбросил… – тихо сказал Роберт, сразу став абсолютно серьезным.

– А твои люди подобрали, – добавил король.

– Да.

– Ты догадался.

– Я даже догадался, где он ее выбросит, но… все равно не могу поверить, что он сделал это, – ответил лорд-канцлер.

– Я не догадался, но верю, – сказал Джеральд. – Верю, потому что понимаю. Сохрани ее, Берт.

«Что же ты такое понимаешь… король? – спросили глаза лорда-канцлера.

«Он понял, что свободен, – ответили глаза короля. – Немыслимое, невероятное, почти невозможное для любого из владык счастье – любить окружающих тебя просто оттого, что они отличные ребята, а не потому, что они подданные, беречь и защищать их, повинуясь зову сердца, а не ледяному голосу долга. Господи, как же это… недостижимо».