Детективы и не только

Они распрощались с медиками, встали из-за стола и пошли обратно на работу, Демин спросил:

– Что, и впрямь так все серьезно?

– Болит страшно, лучше провериться, раз предлагают. Если что, подменишь меня.

Демин помолчал, закурил, и вдруг добавил:

– Не боишься, что будет как у Фрунзе?

– А бояться не глупее?

– Не знаю…

– Именно, что не знаешь. Хватит, работа ждет.

Молча они дошли до здания милиции.

Весна уже развернулась, и яблони расцвели в палисадниках. Среди облаков выглядывало доброе ко всем Солнце.

День закончился спокойно, и они разошлись по домам.

***

Он был левшой. Власть свою он ощутил совсем не сразу – осознание ее приходило постепенно, исподволь и все сильнее с каждым днем. Выгоду положения своего он тоже осознал совсем не сразу: сперва он даже не понял кто он, но постепенно стало ясно и его место и его враги.

Друзей он не имел. Людей делил на тех, которых использовал, и тех, кто мог ему повредить. Слабости других его не интересовали, но у него слабое место было одно, и он презирал себя за это…

Зеркала… Что другие люди находили в них? Зеркала никогда не отражали правды – право-лево, все спутанно… мало того, там был какой-то невероятный мир, где все вдруг снимали маски лиц, а из тайных дверей выглядывали зверские морды.

И он, случайно заглянув внутрь этого мира, уже не мог оторваться и сам корчил рожи, кривлялся почти до потери сознания, а после вспоминал это со стыдом.

Бывало, долго он ходил по маленькому Мамаевску – люди здоровались с ним, и он отвечал им, понимая, какая власть его ждет, и как же мал для него этот городок.

Он уже чувствовал, знал, что будет делать, но теперь, когда он готовился к главному – оставалось совсем немного, чтобы одолеть уже изможденного болезнью Ефимцева и стать хозяином. Для начала здесь.

Но вот теперь… Этот разговор в столовой. Он понял, что это и есть его смерть – Если операция будет удачной, все рухнет.

***

Закат ушел за крыши, и в комнаты доктора с отдельным входом тоже пришла темнота.

Доктор зажег керосиновую лампу – электрического, слишком яркого для него света он не любил, только терпел на работе. За столько лет и войн ему часто доводилось работать едва ли не в полной темноте, и в ослепительном свете он не нуждался.

До надоедливого пения цикад было еще очень далеко, и в тишине гудок со станции прозвучал над золотой от закатного солнца степью особо одиноко и прощально, но вот ему ответил второй – веселый, радостный.