Моя жена оттуда…

Глава 2

К концу третьей четверти я смог существенно исправиться по учёбе, подтянув успеваемость. Даже учителя начали удивляться, что это со мной за перемены такие произошли. Заметив положительные сдвиги в моей успеваемости, на совете отряда было предложено принять меня в пионеры. Я оставался единственным в классе, кто не состоял в этой детской организации и жутко по этому поводу переживал. Чувствуя себя словно изгой, я понимал, что виноват сам, ведь учился плохо, но никак не мог заставить себя учиться лучше.

И только мои пылкие чувства к Але заставили взяться за ум.

Стоя перед классом, я читал наизусть текст торжественной клятвы пионера:

– Перед лицом своих товарищей…

Я смотрел только на Алю, ей и только ей обещаяя стать лучше.

– …торжественно клянусь… горячо любить… жить и бороться…

Именно ей, этой единственно существующей для меня на свете девочке, я клялся в любви, обещал бороться за неё. Она смотрела на меня и, похоже, всё понимала, осознавала, какой истинный смысл я вкладываю в эти слова, что вот так открыто, хоть иносказательно, признаюсь ей в любви.

Она ни разу не отвела взгляда от меня всё время, пока я произносил клятву, и сделала это лишь, когда мне повязали галстук.

Аля помогала мне, но никогда не давала списывать домашку. Иногда приходила заниматься ко мне домой, радуя своим присутствием мою маму. Мать прекрасно понимала, что я давно уже влюбился в эту красивую девочку, хоть я ей и не говорил об этом. В итоге, я окончил класс всего с двумя тройками, которые тянулись ещё с первого полугодия.

Наступило лето. Меня отправили в пионерский лагерь, и я там целых три месяца тосковал по Але, трепетно ожидая начало учебного года. Я тайно писал ей письма, а потом рвал их в клочья, опасаясь, что меня засмеют. Не имея возможности говорить с ней, я беседовал с Алей мысленно, фантазировал её ответы мне, пытался рисовать карандашом по памяти её образ, но ничего не получалось и, злясь на себя, рвал и эти рисунки.

От этого всего я часто ходил грустный, и меня почти ничего не радовало в весёлой пионерлагерной жизни, лишь мои сны об Але оставались моей эмоциональной отдушиной.

Первого сентября моей радости не было предела. Чуть подросшая и ещё более похорошевшая Аля стояла на школьной линейке с цветами в руках, с белым бантом в волосах и в белом, как у всех девочек форменном фартуке. Я смотрел только на неё, не замечая ничего и никого вокруг.