Беглый дедушка

А вот дед думал иначе. Он глянул на меня и улыбнулся:

– А что творится-то? Вон, молодёжь творится, вся такая шустрая… Да, молодёжь?

Это он меня спросил, подмигнув. И я понял, что он из тех, у кого нет ни телевизора, ни интернета, и он вполне может не знать о вирусе, который всех распугал с улиц, словно в стаю воробьёв кошкой бросили. У нас с мамой, кстати, тоже нет телевизора. Мама сказала, что это «дурацкий ящик», который неприлично иметь приличным людям, хотя непонятно – почему «ящик»? Он же скорее, как картина, или как зеркало, такой же тощий.

– А ты, дед, совсем, видать, от жизни отстал, – сказал водитель «скорой», не сдаваясь дедовой улыбке, – Карантин на дворе, эпидемия. Неужто ты не заметил, что все в наморд… в масках все? Это у вас называется «социальная ответственность», да, дед?

Водителю очень хотелось, чтобы все вокруг думали, как он – то есть, что вокруг всё плохо. Я заметил, что взрослым часто приятно бывает, когда другие тоже думают о том, что всё плохо. Наверное, это признак взрослости – думать о том, что всё плохо, и ругать тех, кто не согласен.

Мама обернулась ко мне, и сказала:

– Спасибо, Серёжа, вовремя позвонил, – и я понял, что никакого нагоняя мне ни за что не будет.

Мама у меня другая. Никаких вопросов не будет, замечаний не будет, а будет суп вечером… или не будет, потому что уже поздно, а мы с мамой правильно питаемся.

Ну, пытаемся питаться…

– У меня бутерброды есть, – сказал я всем, – будете?

И показал на рюкзачок, мол, внутри бутерброды.

– Не, спасибо, парень, не хочется. Куда дедулю, Мария Александровна?

А водитель взглянул на меня так странно, мол, всё вокруг и так плохо, а тут еще этот пацан со своими бутербродами.

Мама пролистала что-то в планшете, упакованном в толстый резиновый конверт, чтобы падать и не разбиваться. Пролистала, потом махнула рукой и сказал:

– Чего это я… Ясно же и так, что некуда, Иван Трофимович.

Она это не то, чтобы шутя сказала, а с каким-то интересным выражением, то ли беспомощности, то ли непонятной грусти. И тут чёрт, который меня дёргает, взял, да и сделал это в третий за сегодняшний день раз. Это потому, что не любит он грусти. Ему проще меня дёрнуть, чем самому грустить. Или у нас с мамой один чёрт на двоих.

– А давай, мама, возьмём дедушку к себе, – сказал я, и добавил, – Будет у нас свой дед.