Калейдоскоп

Он выглядит очень грустным и потерянным, и говорит ей что-то, но она не может его услышать, и просит говорить громче, а он все открывает и открывает беззвучно рот.

И что-то большое, бесконечное и черное окружало их обоих, но угрожало, почему-то, не ей, а именно ему, она просто знала это, не понимая, откуда пришло это знание.. Эта чернота хотела поглотить его, сделать своей частью, растворить в себе. Она выглядела живой и дышащей, клубящейся подобно дымовой завесе, вытягивавшей в их сторону свои жадные щупальца.

Ей очень хотелось защитить Андрея, но она не знала, как может помочь, и пыталась объяснить ему это. Пыталась сказать, что он должен увидеть эту тьму сам, и помочь себе тоже обязан сам, но он не слышал ее слов. Или это у нее пропал голос? Ирина попыталась громко крикнуть, но звук не покинул рта, растворившись в тишине и тьме. Она сгущалась, сжимала их в тиски, становилась все больше, а они уменьшались, опускаясь все ниже и ниже, врастая в землю под их ногами.

Трава становилась все выше, пока ее безмерно разросшиеся стебли не накрыли их обоих с головой, и она не потеряла Андрея из вида.

Ирину объял страх, она метнулась вперед, но ноги ее слишком крепко держала земля, и она упала. Сон начал отступать, растворяясь в белой вспышке пробуждения. Ресницы ее задрожали, опущенная к полу рука резко дернулась, и чувствительно ткнулась кончиками пальцев в паркет, клацнув по нему ногтями. От этого звука и от удара Ирина резко открыла глаза, принявшись яростно тереть их кулаками, отчаянно при этом зевая.

Сон исчез за долю секунды, оставив после себя ощущение незаконченности, точно она ушла с середины важного рассказа.

Что-то снилось ей, и она никак не могла вспомнить, что именно. Какие-то неясные образы еще сидели в памяти, но очень быстро выветривались, оставляя после себя лишь послевкусие чувства бессилия и тревоги. Ирина села и потянулась, разминая затекшие мышцы. Она еще пыталась зацепиться за отрывки сна, ни содержание, ни смысл которых не в силах была восстановить, но все оказалось тщетно.

Он уходил дальше и дальше, на самые задворки подсознания, откуда и вторгся в ее дрему.

Ирина чувствовала себя странно, впрочем, как и всегда после дневного сна. В ее случае, он был палкой о двух концах, расслабляя и выматывая одновременно, одолевая такими вот как это кисельными сновидениями, через которые приходилось пробираться к бодрствованию, как через болото.