Ловушка для пилигрима

– Ты же знаешь, что в этом городе не умирают, что здесь смерти не существует, и люди живут вечно, довольные собой и всем, что их окружает!

– А как же тогда казни, во время которых людей убивают?

– Я сам иногда спрашиваю себя, куда же деть казни, на которых преступников убивают, если смерти не существует, и все мы живем вечно?

– Ты слишком много задаешь ненужных вопросов, неужели ты не можешь просто жить, и радоваться жизни?

– К сожалению, не могу.

– Возьми пример с меня: я еврейка, и принимаю жизнь такой, какая она есть, тысячи поколений моих предков научили меня этому!

– Вот видишь, раз есть предки, значит, существовала какая-то история, предшествовавшая истории этого города!

– Конечно, история есть у всех, и у городов, и у людей, но, к сожалению, очень многие забыли свои истории.

– Мне кажется, что я уже когда-то жил в этом городе, только это было очень давно, действительно в другой жизни, от которой уже ничего не осталось.

– И чем ты занимался в этой другой жизни?

– Мне кажется, что я был писателем.

– Ты был писателем?

– Да, я уверен в этом, я был писателем, и с утра до вечера писал свои книги.

– Ты был детским писателем, или взрослым?

– Мне кажется, что я вообще был писателем, не детским, и не взрослым, а писателем по призванию, и по зову души, который пишет потому, что не писать он не может.

– И у тебя была семья в этом городе?

– Да, жена и дочь. Но потом все это исчезло.

– А чем занималась твоя жена?

– Она была учительницей в местной школе.

– Как странно, – сказала Ребекка, – я тоже иногда думаю, что в прошлой жизни была учительницей, и тоже жила в этом городе. До того, как здесь все изменилось, и все мы стали жить вечно, отгороженные от остального мира и от наших воспоминаний какой-то страшной стеной.

– Ты думаешь, что прошлый мир отгорожен от этого мира какой-то страшной стеной?

– Прошлый мир, или этот новый прекрасный мир, – какая разница, кто от кого отгорожен, но оба они определенно отгородились один от другого.

– Для женщины это очень умное наблюдение.

– А я ведь не просто женщина, я еще и еврейка, и, думаю, в моем роду обязательно были два, или три философа, с утра и до вечера предающиеся размышлениям о смысле всего сущего. Мне кажется, что я унаследовала от них эту особенность.