Голодная тундра

Я, как всегда, валялся в «пене» среди свернутых палаток. Естественно, как все студенты, страдающие хроническим недосыпанием в утренние часы, я дремал, иногда проваливаясь в сладостную яму сна. К тому же ночью я пару раз просыпался с непонятным чувством страха, оглядывал сумрачную внутренность палатки и замершие серым саваном пологи над спящими, темные пятна брошенной одежды, затухающие угли в печке, которые через отверстия поддувала казались чьими-то маленькими коварными глазками, и лез в спальник, где у меня лежал доверенный мне Тимофеем наган, в котором тускло блестели семь новеньких патрончиков.

Я по пояс вылезал из спальника, откидывал свой полог и сквозь сеточку окошка глядел на спящую тундру. Никого и ничего. Лишь журчание близкого ручья да шорох листьев низенькой карликовой березы возле него. Володя храпел на всю округу и гневно бормотал во сне. Эйвен беспокойно ворочался и дышал часто, как собака. Тимофей грузно сопел. За палаткой гудело облако комаров и слышалось частое постукивание их тел о материю палатки.

Медленно мы объехали плоскую и широкую сопочку, с которой тянулись ручьи. Издалека сразу можно было увидеть, где по тундре бегут водостоки, потому что возле них росла более разнообразная растительность, чем просто травянистая кочка. Когда мы летели на вертолете из Билибино до базы, я смотрел сверху на тундру, и мне казалось, что петли ручьев, окруженные зеленью – не что иное, как кровеносные сосуды на ее теле.

Когда мы объехали сопочку, Тимофей вдруг выплюнул папиросу и, глядя куда-то в одну точку, стал шарить рукой возле себя.

ЗЛОЙ ДУХ!

Ночной страх тут же вынырнул из прошедшей ночи и лизнул мне затылок ледяным прикосновением, а сердце забарабанило с такой силой, что еще бы чуть-чуть и оно бы выскочило из нее и ускакало по кочке, как испуганный заяц.

Но то, что я увидел, оказалось гораздо прозаичней, чем какой-то там паршивый злой дух. Но я бы не сказал, что это было безопасней чудовища, хотевшего вчера заглянуть к нам.

Поэтому я мог понять, почему Тимофей и Эйвен сжали в своих руках карабины. Но для Тимофея этот рефлекс имел второе дно: в нашу сторону направлялось килограмм двести-тристо натурального свежего мяса и великолепная шкура.