Трепет. Камни Митуту. Книга третья

Одаренные своим властителем толикой твердости, они несли болезни и смерть в Анкиду.

– А как же тогда называть мурса? – не поняла Кама.

– Вестник, – произнес Орс. – Посланник, слуга, помощник, хранитель. Так это… задумывалось. Не могу сказать точнее… Прошлое затянуто чернотой. Так что – пока – мурс. Тем более что всякий или почти всякий мурс теперь – опасность.

– Ты нет? – спросила Кама.

– Я нет, – ответил Орс.

– Почему? – спросила Кама.

– Почему ты должна мне верить? – переспросил Орс.

– Нет. – Кама продолжала грести.

Снег чуть ослабел. На темном небе в облаках обнаружилось светлое пятно, но берега по-прежнему были неразличимы. – Просто – почему?

– Не хочу, – ответил Орс после долгой паузы. – Мне неведомо мое прошлое, во всяком случае, дальнее прошлое, но я не хочу. Я… насмотрелся на разное. Многое помню как сквозь туман. Вижу не лучше, чем ты видишь сейчас берега. Но чувствую тяжесть и боль. Почти такую же, как почувствовал телом Портенума, когда стрелы входили в его спину. Не хочу.

– Почему? – повторила вопрос Кама.

– Тебе приходилось переживать что-то такое, чего ты бы не хотела повторить никогда в жизни? – ответил вопросом Орс.

«Никогда в жизни?» – спросила себя Кама и мгновенно вспомнила самое страшное – великана свея, бросающего трезубец в ее мать. Падающих, захлебывающихся кровью Нукса и Нигеллу, Лауса, отца… Слезы наполнили глаза, спазмы перехватили горло.

– Есть, – процедила сквозь зубы Кама. – Но не получится повторить. Никак. Некем.

– Всегда найдется чем наполнить чашу горя, – прошептал Орс.

 – Даже тогда, когда все его источники кажутся пересохшими.

– Что ты понимаешь об этом? – горько спросила Кама.

Весла продолжали резать воду, пот пробивал тело. Да уж, день, ночь, даже больше она выдержит, но что потом будет с ее телом? Хотя вряд ли у этого мурса есть еще и нюх.

– Ничего, – ответил Орс. – У меня своя боль. Я не могу говорить за других, но тогда…

Он замолчал надолго. Так надолго, что Кама стала всматриваться в его лицо.

Веки Орса были закрыты, губы плотно сомкнуты. Наверное, если бы он был человеком, она бы услышала скрип зубов. Скулы его, во всяком случае, подрагивали. Наконец он проговорил, не открывая глаз:

– Я мало помню, что было до битвы при Бараггале. Все как в тумане. Но тогда… Тот миг, когда все уже шло к концу, когда Лучезарный стал проваливаться сквозь сущее, крича от ненависти и изрыгая хохот в сторону обращающегося в уголь, терпящего муки Энки, я помню отчетливо.