Z: Квази. Кайнозой

Леса, поля, реки, море… Ни одного человека или животного. Неужели это как-то работает, успокаивает восставших?

– Я думал, тут всюду кресты и иконы, – не удержался я.

– Пробовали, не помогает, – с каким-то отчаянным весельем ответил Протоиерей. – Денис, я понимаю, что вы ёрничаете от нервов. Расслабьтесь, вам не обязательно верить в Бога и не обязательно демонстрировать мне своё неверие.

– А вы-то в Бога верите, господин полковник? – спросил я. – После всего, что случилось в мире?

– Не важно, верю ли я в Бога, – ответил Пётр.

– Бедные, бедные… – прошептала Анастасия, озираясь. Но совсем тихо, кажется, никто, кроме меня, стоящего рядом, её не услышал.

Я ничего не сказал. Я понимал, что она представляет свою мать и своего брата, прикованных к этой железной грохочущей хрени и идущих под струями воды, словно машина в автомойке.

Из помывочной мы вышли в длинный ободранный коридор. Настолько запущенный и ободранный, что Протоиерей виновато сказал:

– Содержание приюта стоит огромных денег.

– Я знаю, я плачу за брата и маму, – резко ответила Анастасия.

– Оплачивают лишь треть пациентов. А они после мытья возбуждённые, царапают стены…

Царапины были глубокими. Сквозь всю штукатурку, до бетона.

Может быть, польза мытья преувеличена?

Ещё одна дверь послушно открылась перед Михаилом. Мы уже как-то слегка расслабились от тишины и отсутствия противника – и первый попавшийся нам восставший заставил вздрогнуть.

Это была девочка лет четырнадцати. Когда была живой, то была очень хорошенькой. Но сейчас коротко остриженные волосы и бледная кожа делали её внешность жуткой.

Что вполне отвечало поведению.

С урчанием и клацаньем зубов девочка побежала к нам по длинному коридору, в котором до этого бесцельно слонялась. С обеих сторон коридора были стальные двери, сейчас открытые. Но, похоже, больше тут никого не было, девочка неслась на нас одна.

И было это так нелепо и ужасно, что мы замерли, глядя на её приближение.

– Стоять! – сказал Михаил, выставив вперёд руку. – Стоять!

Девочка начала тормозить. Её утробное урчание и стук зубов сменились тихим поскуливанием.

– Стоять! – повторил Михаил.

Девочка встала, покачиваясь. На ней были пижамные штаны и рваная рубашка. Обувь, похоже, восставшим не полагалась.

– Сядь! – сказал Михаил.

Девочка взвизгнула, будто от боли, и села на бетонный пол.