Мирянин

Впрочем, мы и не договаривались, что за каждой мелочью я стану ходить к инспектору, условились лишь о сотрудничестве и помощи, о действиях как бы в параллельных измерениях.

Итак, вернувшись в «Савой», я немедленно направился к стойке портье. Благо на острове многие превосходно говорили по-английски, а уж персонал такого высококлассного отеля и подавно. Меня интересовал один частный вопрос. И я надеялся получить на него ответ. О происшедшем все, до самого последнего уборщика бассейна, были конечно же в курсе, и меня не раз видели в компании инспектора за дружеской беседой.

– Добрый вечер, не могли бы вы уделить мне ровно минуту для разговора? – спросил я решительно и строго молодого парня с тонкими усиками стрелкой, учтиво улыбнувшегося мне из-за сверкающей мрамором стойки.

– Столько, сколько понадобится сеньору, – откликнулся портье, хотя и несколько напряженно на меня посмотрел.

– Дело официальное, но и конфиденциальное одновременно, – предупредил я, намекая на свои отношения с инспектором.

Щеголеватый портье заметно расслабился и выразил бессловесно готовность к услуге.

– Не могли бы вы проверить, поступала ли какая-нибудь корреспонденция на имя господина Пряничникова или просто на 325 номер-люкс в день, следующий за убийством.

Портье все так же молча кивнул и углубился в недра компьютера.

– Была срочная почта по «DHL». В три часа после полудня, – вскоре сообщил он.

– И вы передали ее в полицию, – не то спросил, не то констатировал я.

– Нет, конечно, это же частная корреспонденция, и без специального ордера это никоим образом невозможно! Репутация нашего отеля… – гордо начал усатый нянь, но я перебил его:

– То есть почта доставлена адресату? – Значит, письмо могло быть только у Олеси.

– Да, постояльцев в тот момент не оказалось в номере, – (еще бы оказались, мы все были в то время кто в морге, а кто и в полиции), – и дежурный администратор расписался за доставку. Почта пришла из России, время указано.

Хорошенькие дела творятся. Значит, письмо на руках у Олеськи, а она прилюдно вешает собак на Талдыкина, хотя должна бы направить свои подозрения совсем в другую сторону. Ведь она читала письмо. Если читала, вдруг поправился я. В тот вечер, следующий за смертью Ники, мы все были не в своей тарелке.