Снег над барханами

– Какая «та» звезда?

– Та звезда, которую твоя видеть, когда смотреть домой, когда думать о своя-моя дом.

Синцов потер лоб, маясь в размышлениях. Агинбек любил говорить мудрено, путано, с подоплекой, не знающий его человек долго бы мучился, пытаясь понять сказанное стариком. Мираб не разбирался в названиях планет и созвездий, не учился в школе, но прекрасно владел тайнами мироздания, умел с закрытыми глазами определить сторону света и…

Николай вздрогнул, поняв, что имел в виду аксакал. Только он один знал, как офицер тоскует по родине, по зауральскому городку, в котором родился и рос.

И по женщине, молодой красивой девушке, оставшейся в Москве. Синцов часто смотрел на север, на Полярную звезду и на темный ночной горизонт, ведь именно там были его отчизна и дом родной. «Та-ак! А если эта звезда два раза по два коснется песка…» Он мысленно подсчитал в уме и выпалил:

– Сколько-о?! – в волнении Синцов аж уселся на корточки. – Это что же получается?.. Всего через четыре дня я увижу воду… Гм… Дашу?

– Четыре ночи, – сухо пояснил мираб, не обращая внимания на ошалевший вид собеседника.

– Старик, ты это… Ты уверен или анаши курнул? – лейтенант не мог поверить своим ушам. – Но как? Ка-ак?! Она не знает, где я служу, куда сослан. Она… Не-е, Агинбек, ты, вероятно, ошибся.

– Ложись спать, Коля-ака, – неожиданно проворчал аксакал. – Нужно отдыхать. Завтра трудный день будет. Однако завтра плохо будет.

– Что плохо? Почему? – Синцов выгнулся, наклонился, пытаясь заглянуть в глаза старика.

Пиала с остатками кумыса опрокинулась, жидкость окропила ткань дастархана с остатками яств, тонкой струйкой потекла в песок и через секунды исчезла.

Оба смотрели на результат одного неловкого движения и думали. Вроде об одном и том же, о песке и воде, времени, мужском начале и женской душе, но только один из них предвидел, что будет завтра.

– Иди спать, батыр, – старик уклонился от ответа на заданный лейтенантом вопрос. – Набирайся сил и жди свою воду. Доброй ночи твоя, Коля-ака.

В эту ночь Синцову снились красные барханы, раскаленные солнцем, изрезанные венами-ручьями. Тоже красными… Кровавыми. А еще в дремоте плыли строчки уважаемого поэта Владимира Андрейченко:

…И вот стою у каменной плиты,

На грани прошлого, у зыби осознанья.

«Пал смертью храбрых» – вижу, понимая:

Здесь прадед мой, отбросив покаянья,

Жизнь отдал за потомков и мечты.

И вертится на языке признанье,

А к горлу подступил тяжелый ком.