Аризона на троих. Семь камней Кецалькоатля

– Я не знала, – в шёпоте Луиситы почудились растерянность и удивление. – Но теперь чувствую… в этом что-то есть.

Боясь дышать, Генри потянулся было к ней губами, но на полпути неожиданно одумался, – напряжённо кашлянув, сел, принялся расшнуровывать лёгкие летние полуботинки.

– Завтра ответственный день, надо выспаться.

Прикусив нижнюю губу, Луисита села позади него, сняла с его волос травинку. Сдерживая непреодолимое желание порывисто обернуться и повалить девушку в сено, Генри стянул с ноги полуботинок, сердито швырнул его в тёмный угол, в котором скребла мышь.

– Совсем обнаглела.

– Кто?

– Мышь, – неустроенно вздохнув, Генри сосредоточенно сдвинул брови.

Нельзя идти на поводу у сиюминутных чувств. Надо думать об Алисии…

Вздохнув с той же интонацией, что и Генри, Луисита стянула с ног лёгкие замшевые сапожки, согнув в колене ногу, растирала руками голую ступню. Боковым зрением угадывая ступню и скользящие по ней руки, Генри мысленно повторял как заклинание: «Об Алисии, об Алисии…»

Но мысли об Алисии получались не радостными: «А что Алисия? Я для неё всего лишь друг.

– Холодно, – посетовала Луисита, продолжая растирать ногу, потом вдруг опёрлась локтями позади себя, подняла изящную ногу, целя в Генри вытянутыми вперёд пальцами. – Поможешь? Или у вас на Востоке не принято помогать женщине?

Терзаемый внутренней борьбой, Генри замешкался, но спустя несколько секунд сдался, – осторожно взял в руки её ступню – гладкую, горячую.

Он неторопливо растёр девушке ступню, убаюкивая свою совесть тем, что не совершает ничего предосудительного. Он так успокоил себя этой мыслью, что сам не заметил, как перешёл от ступни к голени.

«В конце концов, в этом тоже нет ничего дурного», – думал он, переходя от голени к подколенной впадине. Когда он скользнул пальцами чуть выше, думать о чём-либо было уже совершенно невозможно.

Минут через пятнадцать Генри будто протрезвел – оглядел разбросанную по сену одежду, потянул на себя скомканную рубашку, прикрывая наготу. До него наконец-то достучалось запоздалое раскаяние: «Алисия в плену, а ты развлекаешься с мексиканкой, которую знаешь всего-то полдня».

И вспомнился Байрон.