Аризона на троих. Семь камней Кецалькоатля

Генри ждал другой постановки вопроса: «Браво, Генри! Благодаря вашей репортёрской хватке, благодаря умению убеждать людей, благодаря личному обаянию, вы добились права на интервью, которое утрёт нос всем конкурентам, включая Джозефа Пулитцера». Впрочем, похвал на сегодня было достаточно, и Генри скромно промолчал лишь слегка пожав плечами. Тем более что согласие на интервью было действительно неожиданным.

Мистер Дана предложил Генри сесть, грузно опустился на диван рядом с ним.

– Когда он ждёт вас?

– Через час у себя на Вашингтонской площади.

– Определили тактику?

– Начну с обычных вопросов, а под конец обрушу на него всё, что удалось разузнать о взрывах в Колорадо, о нападении на экспедицию профессора Корби, о кражах на железной дороге. Он, конечно, будет отнекиваться, но я попытаюсь сыграть на его ненависти к Корби. Возможно, ненавязчивая похвала в адрес конкурента разгорячит профессора и развяжет ему язык.

В знак согласия редактор кивнул головой и, заканчивая разговор, по-отечески похлопал Генри по плечу:

– Вы – будущее нашего издания.

Окрылённый похвалой, Генри не стал дожидаться кофе, а поспешил покинуть редакцию. В кэбе он задумался так, что не видел ничего вокруг. Только один раз отвлёкся от мыслей, когда при выезде на шумный Бродвей кэбмен поспорил за право проезда со слишком ретивым коллегой.

Надо было как-то разговорить профессора и вытащить из него всю подноготную его отношений с профессором Корби. Требовалось не просто интервью, требовалась сенсация! В свете нового журнализма, запущенного Джозефом Пулитцером вместе с покупкой им газеты «Нью-Йорк Уорлд», старые журналистские методы, даже если они были подкреплены профессионализмом, уже не привлекали читателя.

Квартира профессора оказалась некой смесью кабинета, провинциального музея и холостяцкой берлоги. На стенах – графические рисунки – реконструкции динозавров. За стёклами многочисленных шкафов – окаменелые кости, треснувшие яйца доисторических ящеров, камни с отпечатками летучих мышей, стрекоз, рыб.

На столе – раскрытые книги, ворох писчей бумаги, исписанной мелким неряшливым почерком, брошенная поверх засохшей чернильной кляксы перьевая ручка. Пресс-папье лежит на боку, в промокательной бумаге – хаос зеркально отпечатанных чернильных строк.

На диване – скомканный шотландский плед, пара диванных подушек. Похоже, работая допоздна, профессор спал здесь же в кабинете.