Мастер облаков. Сборник рассказов

Меня в шутку называли Гефестом – из-за тяжеловесности и излишне тщательной подготовки, которую я уделял картинам.

– Никогда не выставляйся в одиночку, – сказал однажды Лео, – Всегда с кем-нибудь. Зрителю нужно разнообразие.

Он делился ценными советами. Особенно легко они удавались при его успехах на фоне моих кропотливых трудов.

Многие думали, что я ему завидовал.

Нет. Просто у него была хорошая фантазия и твердая рука.

Через неделю, ближе к вечеру, ко мне пришел один из наших общих с Лео друзей.

Я как раз грунтовал холст и размягчал кисти.

– Пойдем, а то у же темнеет, – сказал он, пристально посмотрев мне в лицо.

Я все понял и, отложив кисти, вытер руки.

Мы сели в трамвай и поехали в старый город.

Небо темнело, в окнах появлялись огни, смотревшие, как я буду проезжать мимо них в последний раз прежним, знакомым себе и остальным, человеком.

На одной из остановок, неожиданно возникшей из грохота, друг дернул меня за рукав, пока я отвлеченным взглядом беседовал с островком светлого неба.

Попав под прозрачный колпак ржавого фонарного света, накрывавшего остановку, я увидел возле лампы дрожащую сетку насекомых, плененных ее тусклым светом.

Можно было подумать, посмотрев на это чрезвычайно карликовое, утрированное солнце и темноту вокруг него, что мы оказались не в центре большого, шумного мегаполиса, а в далекой галактике провинциального городка, в котором ночь стирала границы жилых окраин.

Пошли темным и глухим, как водосточная труба, переулком.

По сторонам дороги стояли, заглохшие в губчатом пространстве садов, старые особняки.

Вошли в большой внутренний двор одной из усадеб.

Его наискосок прорезала дорожка, в основании которой изразцовые, позапрошлого века, почти стершиеся плитки, заиливались земляным медленным приливом.

В глубине двора-сада светился старой посеревшей штукатуркой дом, выдвигая перед нами поросшее каменное крыльцо.

В доме – древнем, особняковом, дворянском, полуразваленном рыдване, – еще все-таки теплился живой огонь – точно в остаток стеклянного разбитого, исколотого окнонного уголка смотрело заходящее, горькое, багряное солнце.

Внутри – глухо. Стены мертвы, как сваленные лицом вниз статуи.