Пока не пришла Судьба

Настойчиво-весёлая дочь Генерального Канцлера ничуть не смутилась замечанием:

– Я предупреждала вас, что путаюсь, – тут она вдруг отпустила руку Райнхарда, немедленно же оступилась, споткнувшись о ногу проходившего мимо слуги и, наталкиваясь всем телом на принца, который её, конечно, поддержал, снова беря его за руку, призналась: – Но мне всегда хотелось больше знать об Ариенкранцах, о нашей Императорской династии.

Немного ошарашенный произошедшим, юноша сказал:

– Вот как?

Линда кивнула в сторону Верены, от которой наконец-то отстал Фрапос:

– Я слышала, как вы говорили с молодой леди Кальтон на Замёрзшем языке.

– I veit avi ie lot kylte guial, um xem ulmaz vylte ter pleigos?[3 - И что я могу вам сказать, если вы не знаете языка?]

– Вы произнесли что-то связное, – заключила Линда, немного подумав. – Научите меня нескольким фразам?

Принц покачал головой:

– Может, завтра, пока все будут праздновать и напиваться?

– Думаю, мне это подойдёт.

В подобных разговорах прошли все гонки первого дня.

– Сэр Гексель, – сказала она, – Был сегодня так любезен, что объяснил мне правила соревнований. Вы всё же не станете завтра выступать?

Во взгляде Райнхарда что-то блеснуло и, остановившись, заколыхалось:

– Надеюсь, гонка вам понравится, – он кивнул на Дайаниса, шедшего впереди: – Наш фаворит всем известен.

Вернувшись во Дворец, он прошёл в конюшню и приказал готовить лошадь.

7

Ножик с резной каменной ручкой с характерным звуком раскручивался на столешнице, останавливался, не касаясь её лезвием и снова раскручивался. В живых и немного дерзких отблесках не уставших ещё настольных свечей лезвие ножа играло по рёбрам полутонами перемётных пересветов и, если бы имело перед собой зеркало, точно собой бы наслаждалось.

Ножом играл сам Император, Сергиус III Ариенкранц, оставшийся в столовой сильно после ужина вдвоём с Хельгой Кальтон.

– Я знал, что ты захочешь это сказать, Хельга, – медленно, расставляя слоги, проговорил он.

– Я ещё ничего не сказала, Сергиус. Может, и Лайоле стоит послушать? – ответила она, и голос её гулко отдался по стенам зала, хорошо освещённого, но казавшегося немного мрачным от своей пустоты.