«Как отрок зарею лукавые сны вспоминает…». Пантеистическая новелла

Как-то раз, посреди нашей с Томой исповедальной беседы, легко растворившись в полутьме, царившей внутри дома, она вернулась на крыльцо с огромной коробкой, которая была похожа на обувную, но только гораздо больше, как если бы та была из-под огромных ботфортов великана. Когда Тома сняла крышку, под ней оказалось множество картонных – уложенных в два ряда – папок с застёжками, внутри которых содержались листы плотного, уже слегка пожелтевшего пергамента, сверху прикрытого ещё одним листом полупрозрачной бумаги, сквозь матовость которого мной угадывался размытый, едва уловимый разветвлённый силуэт.

– Что это? – спросил я, впервые увидев эту диковину из множества других, составлявших её благословенные коллекции, и уже навострил свой чуткий нос конкистадора.

– Это гербарий, – просто сказала она мне, не знавшему, что такое «гербарий».

– Когда дедушка работал в школе, ему это служило наглядным пособием на уроках биологии, – предвидя мои вопросы, отвечала она.

– А что это за растение? – неутомимо спрашивал я, пристально рассматривая зелёный узор листьев.

– Это редкое растение… очень редкий папоротник…

– Откуда ты знаешь?

– Здесь написано, – отвечала она, указывая на наклейку под растением – миниатюрный манускрипт, испещрённый мелкими буквами старинного почерка.

Так как Тома умела читать, она с деловитостью учёного воспроизводила для меня вслух эту тайнопись: без труда прочитывая названия растений и комментарии к ним, написанные красивым четким дедушкиным почерком.

Гербарии заворожили меня с первого взгляда. Их шелест, словно шелест листвы, их запах – запах отцветших трав и цветов, – причудливые линии травинок, виньеток, украшавших их по контуру листа, в которых угадывался силуэт таинственных цветов, тонкие, как пальцы, стебельки, корзиночки соцветий, всевозможные разветвления – все это многообразие линий и форм волновало и вдохновляло меня, как неисчерпаемость самой жизни.

Лист за листом перебирала Тома эту прекрасную повесть, запечатлённую на истёртых листах бумаги.

– А где дедушка взял этот цветок? – спрашивал я, прислушиваясь к винному аромату ветви незнакомого ещё мне цветка, сорванного, быть может, когда-то ранним утром до восхода солнца.

– В лесу… когда он ездил в Брянск к нашим родственникам… Он нашёл его, гуляя в лесу…

Я взял в руки пергамент и прильнул к гербарию.