Везунчик

Болдырев был благодарен ей, но всю дорогу не находил себе места. Во Владикавказе он по ошибке сел на другой автобус и оказался в какой-то маленькой деревне. Внезапно повалил снег, и Болдырев застрял там на две недели. Вернувшись в город, он получил телеграмму, что Лера умерла в больнице.

Свою поездку в горы он теперь считал предательством. А я, по его мнению, должен был отправиться в прошлое, пробраться в больницу и провести с Лерой ее последние дни, уверяя ее в своей, то есть, на самом деле, его, любви.

– А как же эффект бабочки? – спросил я Болдырева, когда мы еще сидели с ним в аудитории точно полуночники с картины. Я был немного ошарашен его рассказом – довольно слезливым, честно говоря.

– Что? – переспросил Болдырев и хлюпнул носом.

– Ну, бабочки… меняешь одно – меняется другое… Рэй Бредбери еще… с раздавленным насекомым – помните?

Он замялся, но потом был вынужден сказать:

– Насколько я понял врача… Лера бы… все равно… умерла.

Я стоял около своего института и едва не блевал. Рукой я опирался о стену. Вокруг сновали люди и пердели машины. Я даже понятия не имел, что машины так могут пердеть! Очень тяжелый запах!.. И люди… они тоже воняли будь здоров!

– Будь здоров, Сенька! – хлопнул меня по плечу высокий парень, – Ба-а-атюшки!.. Ну, ты и наклюкался вчера!.

Я посмотрел на него… Господи Исусе! Это был мой ректор! Только моложе… Те же уши и манера морщить нос! Он почти не изменился со временем…

Потом меня осенило: Время?!… Время?!… Ах, мать твою!.. Значит, и вправду… Значит, я тут… Значит, он думает, что я – это он!.. Что я – это Болдырев…

– Ну, и рожа у тебя, Шарапов! – снова обратился ко мне ректор (хотя он ведь еще не ректор?! Кто он сейчас вообще? Препод… Чего?), – Но ты хотя бы побрился – это хорошо!

Он сморщил нос, и на секунду я подумал, что он тоже из будущего и чувствует эту вонь вокруг.

Я попытался взять себя в руки. Промычал что-то, и мы вошли внутрь института. Здесь воздух был чуть лучше – старое здание хранило запахи столетий и это немного успокаивало.