Годы опавших листьев

С тревогой и надеждой, ни капли не жалея о содеянном, улыбающаяся во весь рот Сима, предстала перед режиссером.

– Не плохо, очень даже не плохо! – Обрадовался тот, – говоришь хорошо! А пройдись ка еще по сцене!

Сима уверенно продефилировала от одной кулисы до другой развязанной мальчишеской походкой.

– Хороший паренек! Беру! Как говоришь тебя зовут?

Сима на секунду замешкалась, после чего выкрикнула:

– Симка! Симка Ше…Шелест! – Она беззастенчиво позаимствовала фамилию Матрены.

– Это Серафим что ли? – Улыбнулся режиссер.

– Именно так!

– Не слушайте вы ее! – Вмешалась Азарова, – девица это, Антон Макарович!

– Правда? – Режиссер раскрыл рот от удивления, – вы правда, – он кашлянул, – барышня?

Сима согласно кивнула:

– Но ведь вы сказали, что я подхожу?

Режиссер задумался.

– И подходите! – Он с вызовом посмотрел на Азарову. – А некоторым стоит еще поучиться, чтобы мне указывать! – Выйдете сегодня вечером! – Приказал он к Симе.

– Уже сегодня? Так сразу? – Она опешила от неожиданности.

– А вы что думали, моя дорогая? – Марш слова учить!

* * *

– Меня утвердили! Меня утвердили! – Повторяла она, не веря своему счастью.

Теперь оставалось решить вопрос – где же переночевать?

Софья заявила, что взять ее к себе не имеет никакой возможности, но позволила тайно остаться в костюмерной на одну, или максимум, если понадобится, две ночи. Тут стоял внушительных размеров кожаный диван. Он был жесткий и, местами потертый, но это в сто раз лучше, чем, например, скамейка в парке под открытым небом.

Глава 3

Конные прогулки действовали на Тао успокаивающе.

Сразу за городом начинались поля. Дойдя неспешным шагом до вершины холма, Тао, полюбовавшись роскошными видами с небольшой возвышенности, пустил коня в галоп, наслаждаясь этой относительной свободой и ощущением, хоть и обманчивым, что он может вот так ускакать далеко далеко от бесконечной опеки и контроля. Туда, где его не будут преследовать удивленные взгляды окружающих, от которых никуда тут не скрыться, из-за его экзотической внешности.

Тао прекрасно знал, как пренебрежительно относятся в этой стране к его соотечественникам. Многочисленных трудяг – сапожников и торговцев называют узкоглазыми и желтолицыми.

От прямых оскорблений его самого спасает лишь высокое положение их семьи. Никто не смеет сказать Тао в глаза что-то обидное или любым другим образом проявить неуважение.