Пастель для Галатеи

– Ш-штука не м-мало?! – замычал с большими сомнениями в голосе оператор. – М-марат, д-дубль с кас-сеты обязательно с-сделай. Приг-годится! Клас-сно вышло! Потрясный кадр. Кино! Но ш-штука не мало на двоих, Аркан?!

– Мало, блин, – хмыкнул режиссёр. – Конечно, мало. Но очко играет до сих пор. Значит, – хватит.

– Лог-гично, – согласился оператор.

– Нормалёк. Как договорились, – поморщился Марат и поднял руку в прощальном салюте. По электричке объявили: «Осторожно двери закрываются!»

– Знать бы, что стрелять будут, ни за что не согласился бы! – возмутился оператор.

– Больше штуки не дали бы, – тяжело вздохнул Марат, – ментовня жалкая. Скажите спасибо на том. Сваливайте, ребята. Извиняйте, что так вышло.

– Н-надежде – привет! – крикнули оба москвича, удержали створки дверей от закрытия.

– Путь не тянет с первым драфтом, – с сознанием дела сказал оператор. – Завалит сроки, аванс не получит.

– На «Мосфильме» ждут сценарий! – добавил Артур. – Так и не проведали, сценариню!

Коммуна

Рассохшаяся дверь в струпьях облезлой, половой, коричневой краски, со множеством почтовых ящиков напоминала вековое дерево, облепленное скворечниками, в которые уже давным-давно не прилетали птицы.

Марат поковырял пальцем в дырке выбитого замка, толкнул незапертую дверь, вошёл в длинный коридор, жуткий в своём хаосе нового созидания и разрушения.

В коммунальной квартире ещё до полного выселения жильцов был начат грандиозный евроремонт. Грохотали досками. Визг электропилы заглушал ругань рабочих.

Белёсый туман извёстки плавал, будто пар в бане. В одной комнате штукатурили, в другой – белили, в третьей – красили.

В четвертой – буднично сушилось на верёвках синюшное постельное белье, крахмалилось заодно, известью, осыпающейся с потолка. В этой комнате обретались две пожилые блокадницы, ожидающие принудительного выселения куда-нибудь за проспект Ветеранов, а то и дальше, в угловые, промерзающие квартиры панельных пятиэтажек. В следующей комнате зиял пролом в кирпичной стене.

Разрушение и созидание. Гибель и возрождение.

– Что, Ваньки, модную Европу городим? – прокричал Марат рабочим на кухне, не дожидаясь мата в ответ, толкнул тяжёлую дверь, обитую кусками драного войлока.

В сумраке комнаты с грязными окнами, выходящими в тупик двора, за столом тяжко всхлипывала над пишущей машинкой женщина с деревянным старомодным гребнем в седеющих волосах на затылке. В сигаретном дыму мутным жёлтым шаром светилась настольная лампа.