Куплю чужое лицо

Сердобольная хозяйка, появившаяся вскоре в квартире, привела пришельца в чувство, дала ему воды. И вновь бомж едва не лишился чувств, увидя напротив себя все того же косматого монстра. А это было его отражение в большом зеркале…

И вот я тоже такой же прехорошенький. Жара превращает в животное. Жажда – это высыхание крови и смерть нервных клеток. Процесс цивилизации на Востоке проистекал ночью. Днем ищущая мысль застывала, как цемент. Астрономия, детище Востока, – ночная наука. Мешал ли Улугбеку его гарем в постижении звездных миров? Наверное, он вяло любил своих жен в липкий полдень… Ночь принадлежала только ему.

Я вспомнил всех женщин, которых знал и любил. Я их позабыл, как и они забыли меня…

Зря я хохотал и танцевал перед голыми немками ламбаду. Надо было ползать на коленях и умолять, чтобы меня спасли. Неужели на катере собрались одни лесбиянки-мужененавистницы?

Я бы стал монахом…

Но вряд ли кому в голову придет возвести здесь мужской монастырь.

И вместо молитвы-послушания – стать на колени и пить из прибоя, целый океан влаги… Чтобы умереть… Потом запивать горечь кокосовым соком.

Двигаться – вредно. Движение – смерть.

Мария пришла ко мне в виде сладкой галлюцинации.

К этому времени я всерьез пристрастился к пальмовым листьям и коре какого-то корявого дерева, которое горбатилось у моего островного горизонта. Никакая сволочь не могла меня уличить в том, что я замышлял сделать на этой коре коньяк «веселых галлюцинаций».

Что такое бесконечное ощущение нереальности? Ты видишь возникающие на горизонте паруса, быстроходные лайнеры, они появлялись – и исчезали, как будто их и не было. Время тоже исчезло. Я просчитал временны?е отрезки своей жизни и понял, что непременно должен был оказаться на этом острове. Я – Губернатор-неудачник. Монах-отшельник. В моей ситуации унять себя, свои терзания, уныние – уже особое наслаждение.

…Плоскодонный катер с шипением врезался в песок. Я наблюдал за ним уже минут пять, как только понял, что он явно двигался к острову. Я прислушивался к себе, радуясь и печалясь новой галлюцинации. Тепловой удар, вернее, солнечная затрещина, плюс кора, которую жевал постоянно, – вот вам и радость искаженного бытия.

Потому я не удивился, когда на бережок спрыгнула галлюцинационная Мария. Я сидел, подпирая спиной пальму.