Детоубийцы

Взрывались сердца, лопались черепные коробки, сипели продырявленные легкие.

Как будто смерть прошлась по лагерю со своей косой. И прожорливые чайки носились в небе, предвкушая обильное пиршество. Своими пронзительными голосами они словно передразнивали кричащих и плачущих ребятишек. Ветер сносил их, но они упрямо возвращались, наблюдая сверху за происходящим.

Около трех десятков маленьких трупов лежали на спортивных площадках и дорожках, когда убийцы разделились, войдя в два разных жилых корпуса. Очереди сделались глуше, вопли жертв – тише.

А когда братья вновь появились снаружи, деловито вставляя запасные магазины, пятнистые штаны их, от щиколоток до колена, были пропитаны быстро остывающей на ветру кровью.

– Сколько у тебя? – проорал Гиви, кося стайку детворы, удирающую по аллее.

– Не считал, брат, – отозвался Гоги, приканчивая одиночными выстрелами физрука, вздумавшего броситься на него с пятикилограммовой гантелью. – Там один придурок был. С аккордеоном. Играть начал со страху, прикинь?

Он зашелся безумным, пьяным смехом, слышать который было страшнее, чем выстрелы.

Он и впрямь был безумен и пьян. Подобной легкости, подобной свободы Гоги не испытывал даже во сне. Маленькие человечки, пойманные на мушку, бежали и падали, бежали и падали. Взрослые, дети – какая разница?

– На пляж пошли, – предложил он громко, переступая через подергивающееся тело бухгалтерши, не добежавшей до приобретенной в кредит «Шкоды». – Туда все рванули.

Держа автомат одной рукой, Гиви добил девчушку, которая никак не могла умереть, оглашая округу жалобными стонами.

Пуля попала точно в макушку, как и было задумано.

– Уходить пора, – возразил Гиви. – Да и патроны на исходе.

– На пляж, – настаивал Гоги. – Я их, мандавошек, голыми руками передавлю.

– Остынь. Нас машина ждет. – Гиви снял прицельным выстрелом неизвестно какую по счету тщедушную фигурку, бросившуюся через парк. – Мы должны живыми уйти. Чтобы эти твари знали.

– Они нас еще долго вспоминать будут.

– Их проблемы. Уходим.

Гоги посмотрел на мальчугана, скорчившегося под общим умывальником. Тот затравленно смотрел на Гоги и трясся, словно через него пропустили ток высокого напряжения. Лица у него не было. Одни лишь глаза, даже не глаза, а глазищи, наполненные слезами. Гоги вдруг вспомнил, как отец застал его за овчарней с дымящейся сигаретой в руке. Отца больше не было. Гоги нажал на спусковой крючок, и глазищ тоже не стало – оттуда, откуда они смотрели, хлестнули красные брызги.