Грозное дело

Зюзин был небольшого росточка, но головастый, плечистый, а руки у него были длиннющие и очень крепкие. Огня не боялись! Трофим сам однажды видел, как Зюзин из огня ключи вытаскивал – голой рукой! И ничего ему с того. Обтёр об шубу – и готово. Давно это было…

– Да! – сказал Зюзин. – Давно! А всё никак про это не забудешь?

Трофим опомнился. Зюзин стоял перед ним, усмехался. Трофим оробел, подумал: неужели он всё слышит?

А Зюзин сказал:

– Да! Мало нас из тех, кто там тогда был, до сей поры в живых осталось.

После махнул рукой, прошёл мимо Годунова как мимо столба, подпрыгнул, сел на лавку, посмотрел куда-то вверх и почти что нараспев сказал:

– Какие люди были! Иерои, прости, Господи. Да один Григорий Лукьянович чего стоил! А сшибла пуля. Пстрик! – он щёлкнул пальцем, – и готов!

– Пуля была заговорённая, – сказал Трофим.

– Ага! – сердито подхватил Зюзин. – Ну и что?! Ты думаешь, в меня заговорёнными не стреливали? Отправленных грибочков, думаешь, не подносили? Вот, Борис не даст соврать.

И он повернулся к Годунову. Годунов сразу стал белый, как стена, и молчал.

– Не дашь? – напомнил Зюзин. – Что молчишь?

– Не дам, – ответил Годунов.

– Вот и славно, – сказал Зюзин. – Ну да это что! Кто мы такие? Дерьмо мы собачье, Трофим. А вот тут беда какая… – помолчал, добавил: – Великая беда, Трофим! – И тут же спросил: – Не говорили тебе?

– Нет.

– А я скажу. Царевич помирает, вот как! А знаешь, почему?

Трофим ничего не ответил.

– Борис!

Годунов откашлялся и начал говорить без всякой охоты:

– Тут, знаешь, такое приключилось. Государь царевич Иоанн Иоаннович при смерти. Убить его хотели злые люди. Чуть жив царевич, вот как. Дай Бог царевичу выжить… – и начал креститься.

– Борис! – строго напомнил Зюзин.

Годунов поморгал и продолжил:

– Это два дня тому назад стряслось. У нас здесь, на царской половине, в покойной палате. Они туда почти что каждый день хаживают. Им там столик ставят, яства всякие. И вот так же и тогда они туда зашли, царь и царевич, и закрылись. А на дверях рынды, никого к ним не пускают. Потом истопник туда зашёл, Савва, он давно здесь служит, ему можно, его пропустили.