Законы разведки

Я был при нем вроде как начальник контрразведки…

– У Марио Пьюзо это называется «капореджиме».

– Да, читал. У нас специального слова не было. Но заниматься приходилось практически тем же. По долгу службы старался проанализировать все наши проколы… Чаще всего возвращался к мыслям о том, как же все же произошло покушение на Кумарина. Кто в него стрелял? Впервые в моей практике ни братве, ни правоохранителям не удалось установить даже пол покушавшегося. Одни свидетели говорили, что это была женщина, другие утверждали, что мужчина в парике… Мы даже не знали, кому мстить! Для того чтобы хоть как-то загладить свою неспособность выйти на организаторов покушения, стали распускать слухи, что киллер уже покоится на дне озера с гирей на ноге.

Но Кум, мой корешок, замечательный парень, не был отмщен…

Нет, не столько бандитская злость, сколько человеческая тоска была в глазах Барона. «Не отомстил» – видимо, не самое главное для него.

Мисютин помолчал и продолжил:

– Тридцатого июня 1995 года не стало и Степаныча, Коли Гавриленкова.

Мы втроем: я, Степаныч и его родной брат Витька, ждали на Московском человека, который был должен подвезти бабки. Имя его не упоминаю, ибо парень не при чем. О нашей встрече он не траванул никому – я потом и допросил его так, что чуть наизнанку не вывернул, и проверял, – и убедился в этом. Да, ждали… Вдруг вылетают двое на мотоцикле без номера и давай лупить из автоматов. Целились только в Николая. Мне и его братану – хоть бы хны. Ни единой царапины. А Степаныча положили замертво…

– Разве вы были безоружны?

– Обижаешь…

– Почему же не открыли ответный огонь?

– Открыли.

Я даже попал в кого-то.

– Ну и?

– А ни шиша! Ни мы, ни милиция не раскопали. Хоть я лично проверил все больницы города и многих практикующих врачей. Ни в тот день, ни в следующий никто с огнестрельным ранением к докторам не обращался!

– Не понял… Что из этого следует?

– А то, что этот парень наверняка отлеживался в какой-то ведомственной клинике!..

(Соображаешь, Барон, соображаешь!)

– …Иначе бы кто-то непременно сдал его – вознаграждение мы пообещали немалое! Кстати, Степаныч чуял близкую смерть и заранее договорился с отцом Романом о своем погребении в Печорских Пещерах…

По ходу своего повествования Мисютин все меньше оперировал блатными терминами, «феня» постепенно сменялась живым, понятным языком, а его обладатель из безмозглого уголовника превращался в толкового, только уставшего сорокалетнего мужчину.