Живодерня 2. Право на жизнь

Конечно, он прав не всегда – на Китайце у него, по-моему, «бзик», но его точку зрения тоже нельзя не учитывать. Поэтому я пока и решил расшифровать рассказы горбуна, вот и барахтаюсь в море безумия. Ты что-то бледненький, случилось чего-нибудь?

– Да нет, все нормально – устал…

В кухню вошла Карина и направилась к плите.

– Ты чаек пьешь, горемыка. А дамочка твоя тебя накормила? – съехидничала она.

– Я не хочу есть, – поморщился Илья.

– Молчи уж лучше. Между нами, мальчиками, говоря, ты бы, Илюша, не очень доверял этой ментовке.

Илья промолчал, зная, что спорить с Кариной не имеет смысла, и она тут же переключилась на другую тему.

– Надоел мне этот Бредовик: шныряет, как сумасшедший, вещи перекладывает, потом фиг найдешь, из холодильника все тырит, стервец… Сергуня, ты когда его обратно в дурдом отведешь?

Карина разбила на сковороду три яйца, приятно зашкворчало и вкусно запахло. У Ильи сразу проснулся аппетит.

– Подожди, разобраться с ним нужно, что характерно, потом будем думать, куда его девать.

– А чего тут думать? По подземному ходу обратно его отвести, и дело с концом. Что же, он так и будет здесь жить, как домовой?.. Да, спросить тебя хотела, что горбун, гвинейский язык, что ли, знает?

– Да нет, откуда. Он по русски-то членораздельно объясниться не может.

– Странно, – пожала плечами Карина. – А я слышала, как они с Басурманом разговаривают.

– Должно быть, язык шизофрении интернационален, – из последних сил пошутил Илья.

Карина потрепала безмолвного Басурмана по чернявой головке.

– Людоедик мой ненаглядный.

– Карина кудака пук, – благодарно сказал он, заулыбавшись.

– Пук, пук, – повторила Карина, выкладывая яичницу в тарелку. – Может, тебя на курсы русского языка определить. А, Басурман?!

Несмотря на сильную усталость, Илья долго не мог уснуть: в голову лезла голая девица… и кукла со злым лицом в красном колпаке показывала мерзкий язык, дразнилась и хихикала.

Илья проснулся с чувством надвигающейся беды. Сергей все утро избивал «грушу» ногами и руками. Вчерашняя его попытка расшифровать записи ни к чему не привела, и он почувствовал странное рассредоточение и словно подчинение своего разума записанному на кассетах бреду шизофреника.