В интересах революции

Наиболее оригинальные решения приходили к нему во сне. Возникшие идеи требовалось срочно занести на бумагу, и самым удобным временем для этого было ранее утро. Сидя на складном стульчике у палатки, он увлеченно рисовал в ежедневнике многоугольники бензольных колец. Однажды Владар так углубился в расчеты, что не сразу заметил, как к нему кто-то подошел. Он поднял голову, только когда услышал лепет ребенка. Черноглазое, похожее на смуглого ангелочка существо с забавными, спадавшими на лоб черными прядками волосами пыталось привлечь внимание бородатого дядьки с блокнотом в руке.

Босоногая казашка лет пяти пришла с матерью, ведя ее за руку. И Кольцов сразу понял, почему заговорить с ним пытается не сама женщина. Блокнот и ручка упали на песок. Девочка привела мать потому, что та была не в состоянии идти куда-либо самостоятельно. Вирус действовал, как и полагается, – безжалостно и безупречно. Ноги и руки женщины распухли, как колоды. Казалось, еще чуть-чуть, и покрасневшая кожа не выдержит, лопнет, забрызгав все вокруг зараженной кровью.

Глаза у женщины превратились в узкие щелки, а из уголка рта на подбородок стекал тонкий ручеек слюны.

Кольцов, хоть и был защищен от заражения антидотом, вынести этого зрелища не мог. Он собирался броситься к женщине, но вместо этого рухнул на колени. На четвереньках вполз в палатку, отыскал респиратор, потом вернулся к девочке и нацепил маску ей на лицо. Однако та сорвала респиратор и заговорила на родном языке, показывая на мать и протягивая к ученому грязные ручонки.

Кажется, просила помочь. Владар же, не отрываясь, смотрел на кулачок малышки. В нем что-то было зажато. Девочка что-то принесла.

Кольцов присел на корточки, погладил девочку по прямым смоляным волосенкам и, завладев ее рукой, разжал пальцы. Потом мать с дочерью ушли. Медленно двинулись по узкой, поднимающейся к вымершему кишлаку дороге навстречу выползающему из-за горных вершин солнцу. Босоногая малышка увела умирающую мать домой. Когда они скрылись за поворотом дороги, Владар зашелся рыданиями и принялся топтать свой блокнот.

От сознания собственного бессилия, от невозможности исправить то, к чему приложил руку. От того, что до конца своих дней обречен вымаливать прощение у Бога и людей.

Давая согласие на участие в эксперименте, Кольцов убеждал себя в том, что он – теоретик. Даже когда выяснилось, что массовое производство антидота требует огромных затрат и было приостановлено, он продолжал упрямо твердить себе: все обойдется.