Особо опасный опер

Хотя бы на первое время? Интересно, кто этот человек в теле которого он находится? Вадим приподнял над одеялом обе руки, сжал кулаки. Ничего себе кувалды! Провёл ладонями по груди, пошевелил плечами, напряг и расслабил мышцы. Ощущалось молодое здоровое налитое силой тело с крепкой мускулатурой. Впервые за последние годы нигде ничего не болело, не ныло, не покалывало, не пощипывало! Даже зубы, проверенные языком, по всей вероятности, были все целы! Хоть что то положительное в этой ситуации.

На нижних нарах кто-то закашлялся, ругнулся вполголоса и заскрипев досками, спустился на пол.

Послышались шаркающие шаги, потом что то брякнуло и зажурчало.

«Кто-то на парашу пошёл, поссать, – догадался Вадим. – Интересно, а какое место во внутрикамерной иерархии занимает этот Валера, в тело которого я вселился?» Насколько Вадим разбирался в этом вопросе, на верхнем ярусе в камере располагались те, кто поавторитетнее, на нижнем – мужики попроще, под нарами, понятно, – «петухи», если такие вообще есть в камере.

А может тут вся «хата» петушиная?

От этой мысли Вадима передёрнуло. Хотя с такой богатырской фигурой, как у Валеры, в петухи попасть маловероятно. За редкими исключениями. Дальше. С краю у стены обычно располагались главные люди в камере. Это мог быть бригадир, если здесь действует принцип бригада – камера, как было когда-то в ИТК – 22 позже объединённой с ИТК – 14, где Вадим проработал до пенсии. Или это мог быть криминальный авторитет камерного или более крупного масштаба.

Рядом обычно располагались ближайшие друзья. Таким образом, подвёл итог своим размышлениям, Валера тут в камере на главных ролях, – если не самый крутой, то где-то рядом.

– Открытая зона, выходим строиться на завтрак! – Продребезжал динамик на стене.

«До чего же всё знакомо», – подумалось Вадиму.

Между тем сонная камера начинала оживать. То один, то другой сокамерник зевая и почёсываясь, выбирались из под одеял и направлялись к перегородке у противоположной стены, где по всей видимости находилась «параша».

Рядом с перегородкой на стене висел рукомойник, но к нему из всех подошёл только один худощавый зек. Он долго мыл руки, тщательно намыливая их куском хозяйственного мыла, лежавшего рядом на полочке.

– Чё, Шплинт, опять всю ночь Дуньку Кулакову гонял? Грехи отмываешь? – Съехидничал чей то негромкий голос с нижнего яруса нар.

– По себе судишь, Карзубый, – вяло вполголоса огрызнулся Шплинт, вытирая руки полотенцем.