Император

Фон Пален громко постучал в дверь. Минут через пять в круглом слуховом окошке замерцал свет.

– Кто там? – спросил недовольный заспанный голос.

– Тимофей, открывай!

– О, Господи! – прозвучало радостно вместе с лязгом засова. – Пётр Алексеевич.

– Тихо, Тимофей! Весь дом перебудишь! – шикнул на него фон Пален.

Старый сгорбленный слуга провёл нас по широкой лестнице на второй этаж, освещая путь единственной свечой в канделябре.

– Не топлено, – предупредил слуга, когда мы оказались в спальне. – Гостей не ждали.

Так бы – натопили.

– Дверь отвори в библиотеку. Пусть открыта будет всю ночь. Из кухни тепло придёт.

– Может, подать что изволите: чаю искушать?

– Нет. Нам бы поспать, да чтобы никто не тревожил до утра.

– Мадмуазель Софья нынче здесь ночевать изволит. Её из института отпустил на воскресный день, – сообщил слуга.

– Софья, – обрадовался фон Пален. – Как здорово! Утром с ней обязательно увижусь. Соскучился. Полгода, считай, дочь не видел.

– Ох, не узнаете её, – затараторил радостно лакей, – подросла, похорошела.

Настоящая мадмуазель…

– Хорошо, хорошо, ты, Тимофей, ступай. Мы тут сами устроимся.

Фон Пален скинул епанчу и камзол на кресло.

– Пётр Алексеевич, – вспомнил слуга. – Нынче вам письмо пришло. Посыльный ещё днём принёс. Я удивился, сказал, что вы в Курляндии. Но посыльный настаивал.

– Подай его мне.

Фон Пален вскрыл конверт, быстро пробежался по строкам письма. Тут же потянулся за камзолом.

– Не придётся мне сегодня спать. Ты, Семён, располагайся, будь, как дома, а мне надобно ещё по одному небольшому дельцу сбегать.

– Может, и мне с вами. Как же вы один, в такую ночь? – вскочил я.

– Не надо…. Тут недалеко. Да я при шпаге. Ты ложитесь. – И фон Пален накинул на плечи епанчу, вышел на лестницу.

Слуга унёс свечку. Я оказался один в темной комнате. Лишь через окна пробивался тусклый свет ночных фонарей. Присел на широкий мягкий диван. Решил, что на нем и заночует. Из открытой двери, ведущей в библиотеку, потянуло теплом с примесью какого-то сдобного хлебного духа.

Наверное, на кухне вечером пекли булочки. Живот скрутило. На приёме у Ольги Жеребцовой удалось проглотить пару тарталеток, да кусочек французской булки с каким-то вонючим острым сыром. Разве этим голод утолишь? Скинул отяжелевшие сапоги. Устроился на диване. Странно, но сон не шёл, несмотря на усталость. Глаза открывались сами собой. Взгляд бесцельно шарил по лепному потолку, по стенам с китайскими вишнёвыми обоями….