Удар «Молнии»

Ей не нужны были слова, возможно, потому они вязли в пересохшем горле.

Иногда Глеб приходил в себя, бормотал шепотом:

– Нет, надо остановиться… Мы – воры, воры…

– Говори, говори что хочешь… Я вознеслась! Вознеслась!

Он привел «куклу Барби» в чувство тем, что взял на руки и стал носить по комнате. Она очнулась, ловко взобралась к нему на плечи и достала потолок.

– Вознеслась! Я вознеслась! Воскресла и вознеслась!

Она перескочила на подоконник и стала торопливо привешивать шторы, не стесняясь наготы.

Он ревниво не пожелал, чтобы ее увидели с улицы, сам обрядил в халат.

– Ты вознеслась, а я упал, – сказал Глеб. – Так низко упал…

– Тебе же было хорошо, любимый? – засмеялась она.

– Что теперь будет… с Женей? – Он чуть не назвал ее так, как всегда думал, – «мягкой игрушкой»…

«Кукла Барби» накрыла его голову своим подолом, зашептала:

– Молчи! Тихо! Молчи!.. Женя ничего не узнает! Ничего не заподозрит! – В голосе ее послышался сдавленный восторг.

 – А мы станем воровать! Это же восхитительно – тайное похищение любви!..

Глеб целовал ее колени.

– Не хочу встречаться с ней… Только с тобой!

Она открыла ему лицо, присела.

– Поклянись, что не оставишь Женю! Клянись!

– Клянусь…

– Иначе ты раскроешь нашу тайну. А я не могу обидеть Женю, отнять тебя. Она как сестра!.. А мы будем встречаться каждый день!

– И красть? – слабо воспротивился Глеб.

– Но ты же – воин! – воскликнула она. – Чингисхан! Ты победитель! Знаешь, я про себя тебя так и называю – Чингисхан!

– А я тебя – «куклой Барби»!

Они рассмеялись над такой откровенностью, начали дурачиться, пока «кукла Барби» вдруг не закричала в ужасе:

– Опаздываю на смену! Проклятый капитализм!.

.

Через пять минут от нее осталось лишь ощущение – на губах, на ладонях и в воздухе.

В тот день «мягкая игрушка» ничего не заподозрила, как, впрочем, и во все последующие. Вернувшись со смены, она лишь предупреждала, что поспит несколько часов, потому что устала.

Он с удовольствием соглашался и готовил ужин у нее на кухне, ходил на цыпочках, оберегая сон, и странное дело – ловил на мысли, что любуется ею спящей, что ему нисколько не стыдно, что нет ни раскаяния, ни протеста, и что ждет будущей ночи с нетерпением и волнением, будто в первый раз…

И завертелось, закружилось это сумасшедшее колесо на два месяца. В короткие часы, когда Глеб оставался один, подступало отчаяние.