Удар «Молнии»

Когда еще Сыч лежал с полуприкрытыми глазами и трубкой в ноздре, Дрыгин загадал: если Коля умрет, то он, Дрыгин, напишет рапорт об увольнении и никогда не возьмет в руки боевого оружия. Это был не страх перед смертью и не отчаяние, а самый первый толчок протеста. Еще не осознанный, не выстраданный, но зримый и слышимый ежесекундно в виде умирающего Сыча. Тогда Дрыгина потрясла хрупкость человеческой жизни и жизни вообще. Почему от царапины на его глазах умирает такой здоровый, жизнерадостный парень? Бугай, бычара, по макушку заправленный не только физической силой и невероятной выносливостью, но еще и блестящим аналитическим умом? Неужели природа создавала и готовила этот уникальный мыслящий организм всего лишь для войны, для единственного боя? Заставляла его двадцать пять лет расти, стремиться куда-то, одолевать университет, спецшколу, иностранные языки? И потом в один миг превратить в ничто!

Зачем? Во имя чего?!

Жизнь казалась хрупкой, а смерть – всемогущей и всепожирающей…

Сыч не просто выжил, а еще прошел все медкомиссии и освидетельствования.

На улице возле дома вдруг завыл грузовик, въезжая во двор, и через минуту генерал Дрыгин не увидел, а услышал Сыча. Он громко и причудливо матерился, требуя быстрее разгружать машину, потому что, если хватится начальство, мало будет этого левого рейса, чтобы расплатиться за самоволку. Дед Мазай все понял и сразу же стал мешать мастерам, заставляя их убирать доски, наваленные рамы и двери с улицы, и тут же нарвался на ругань столяров, мол, некогда, свалим, а потом уберем.

– Вы что, мать вашу!.. – заорал, в свою очередь, генерал. – Сухой материал на сырую землю? Да он же влаги мгновенно натянет! А потом щели пойдут!

– Ну скажи водиле! – заартачились мастера. – Пусть подождет! Нам бы еще одним рейсом станок привезти и всякую мелочовку! Этого едва поймали. Заплати ему, а не ори.

Генерал с удовольствием полез в кабину:

– Слышь, мужик! Что ты как на шиле-то? Погоди, пусть разгрузят толком.

Он говорил, а сам незаметно тискал ухватистую ладонь Сыча. Если бы не голос, вряд ли бы признал в этом мрачном шоферюге всегда вальяжного, немного высокомерного полковника. Разве что отметина на лбу просвечивала через всклокоченные, вспотевшие волосы…

– А давай полтинник! – рявкнул Сыч. – Меньше – не поеду!

– Ни хрена – полтинник! – стал торговаться генерал.