Приговорён к свободе

Пока Артур слабо держался, я тянула изо всех сил, а когда смогла коснуться его руки, вытащила на берег, истратив на это все силы.

Я делала всё, чему меня учили – очистила дыхательные пути, сделала искусственное дыхание и непрямой массаж сердца… Но было слишком поздно. Дыхания не было. Сердцебиение прекратилось.

Так я поняла, что ничего не бывает «навсегда», и даже самое дорогое счастье когда-то заканчивается.

Я винила в его смерти только себя. Семья Артура – тоже. Потому что именно мне пришлось привести их посреди ночи к реке и рассказать, что случилось, захлёбываясь слезами.

В первые недели после этого я чувствовала себя наихудшим образом – почти не ела, не выходила из дома и боялась засыпать из-за постоянных кошмаров. В них захлёбывался и тонул он, а я видела его в паре метрах от себя. В них уходила на дно я, не имея возможности спастись. В них нам обоим не хватало воздуха и сил, чтобы выжить.

Я не знала, что он чувствовал, когда умирал, и это мучало меня больше всего.

Мне хотелось верить, что боли не было, как и страха. Но разве можно быть уверенным в этом, если узнать уже никогда не удастся? По крайней мере, не в этой жизни.

Через несколько месяцев я узнала, что его смерть не была случайностью. Каждое событие в моей жизни кем-то контролировалось, и в этот раз виноват во всём был Адам. Снова этот дьявол, снова этот кошмар, который я переживала вновь и вновь. Он сломал меня, уничтожил. Из-за него мой отец сначала оказался в тюрьме, а вскоре погиб.

Ад заставил меня чувствовать себя виноватой в смерти лучшего друга, и именно эти события изменили мою жизнь.

Вскоре моя боль прошла, но к весне я стала совершенно другим человеком. Я больше не верила в чудо и возможность спасти весь мир. Этих изменений сначала никто не замечал, но через пару месяцев даже родителям стало ясно, что со мной что-то не так.

Я была и у психолога, и у психотерапевта, принимала лекарства и убеждала маму, что у меня всё замечательно. Она, кажется, поверила, потому что никогда не заботилась обо мне так, как о своих младших детях.

Меня все считали другой, а оттого чужой и далёкой от семьи. Меня это много лет устраивало… До одного момента.

Мои младшие братья и сестра тяжело заболели, требовалось лечение и постоянный уход. Денег не хватало, а до моего совершеннолетия оставалось три недели. Тогда я решила, что лучше будет уйти – никто, кажется, не возражал. А если честно, это идея матери.