Другая женщина

Теперь их никто не печатает, ведь так? Снимают их своими новомодными телефонами и, наверное, больше на них не смотрят. И очень жаль. Вот как надо выставлять фотографии. – Она нежно погладила прозрачную пластиковую пленку, которая отделяла ее от изображения четырехлетнего Адама: расплывшись в улыбке, он гордо воздевал вверх какую-то рыбешку. За его спиной улыбался в камеру мужчина.

– Это отец Адама? – робко поинтересовалась я.

Адам уже извинился передо мной за свою вспышку, но я все равно очень волновалась. Я никогда не видела эту сторону его натуры, поэтому теперь невольно задумалась – может, вопрос насчет его отца относится к «неуместным»? Но он не повернулся ко мне.

После совсем небольшой паузы его мать ответила:

– Да. – Казалось, она сдерживается, чтобы не зарыдать. – Это мой Джим. Он был такой хороший человек. Настоящий столп нашего общества. Куда бы мы с ним ни пошли, все всегда говорили: «Ага, вот идут Памми и Джим». Мы с ним были идеальной парой.

Грудь у нее начала подниматься от чувств, и она быстро извлекла платок из рукава кардигана.

– Прошу прощения, милая. – Она высморкалась. – Прошло столько лет, но я до сих пор так это переживаю. Очень глупо, я знаю. Но тут уж ничего не поделаешь.

Я сжала ее руку в знак сочувствия:

– Нет-нет, что вы, совсем не глупо. Вам наверняка ужасно тяжело из-за этого. Даже представить себе не могу. И ведь ваш муж был совсем молодой?

– Ладно, ладно, мама, все в порядке, – негромко произнес Адам, подходя и опускаясь перед ней на колени.

– Я знаю, я знаю, – проговорила она, выпрямляясь, словно это могло придать ей сил. – Не понимаю, почему на меня до сих пор это находит.

– Я уверена, это совершенно нормально, – заметила я, снимая свою руку с ее колена (с того места, на которое она ее уронила).

Убирая выбившуюся прядь за ухо, я смотрела на Памми, и меня захлестывало чувство вины. Перед этим я три дня, можно сказать, только и делала, что планировала это мероприятие: что я надену, какой я хочу предстать, как я должна себя вести, что мне следует говорить. Жуткий эгоизм. Как бы эта женщина ни следила за собой, ей не спрятать долгих лет страданий и горя, которые в буквальном смысле согнули ее плечи под своей тяжестью.