Семь клинков во мраке

Не пойми меня неправильно, в списке того, что я ненавижу, пункт «расстраивать мой изрыгающий геенну огненную револьвер» находится довольно высоко. Правда, жуткая смерть от рук охотников на ведьм или ружей фанатиков все равно значится повыше.

А на самом верху этого списка?..

– Эй вы! Стоять!

Совпадения.

Еб вашу ж мать, как я их ненавижу.

Я рывком развернулась, заслонив Лиетт, и посмотрела сквозь прицел Какофонии на юную девицу в пятнадцати футах от меня. С такого расстояния выстрел оставит от нее только пятно.

Да ну на хер, надо было спустить курок.

Призывной возраст Революции – пятнадцать. Как только дети учатся говорить, их начинают дрессировать. На детство им отводят лишь два коротких года; затем Уэйлесс принимается превращать их в солдат. Как только ребенку исполняется три, он узнает, что однажды примет скверную, жестокую смерть. Та девчонка – не исключение.

И я, увидев слишком широко распахнутые глаза и чуть приоткрытый рот, понимала, что если сейчас выстрелю, от моей легенды останется лишь рассказ о том, как Сэл Какофония убила перепуганную маленькую девочку, которая не знала лучшей жизни.

Я не была готова вписать в книгу своей жизни такую главу.

– И… и-именем… и-именем Р-рево… – заикнулась девчонка. Штык-ружье тряслось; она впервые навела его не на учебную мишень.

– Мелкая, – произнесла я. – Еще хоть пять секунд поцелишься в мою сторону этой штукой, и Революция не вспомнит твоего имени. – Я медленно взвела курок; он выразительно щелкнул.

Лиетт сверлила мой затылок взглядом, но я не могла остановиться. План-то работал. В глазах девчонки занялось сомнение, укоренился страх. Кровь, грохочущая в груди, наливала руки усталостью, ноги – слабостью. Еще миг – и малявка уронит оружие, а я уберусь отсюда.

– Ни с места!

Как выяснилось, этот миг нужен был и ее товарищам, чтобы испортить мой план. Щелкнули курки, и меня окатило холодом, который обычно приносит с собой осознание, что на тебя направлено дуло.

Чары в палантине могли выдержать выстрел. Если я закрою собой Лиетт, она останется невредима. И если повезет, выживем мы обе. Да и мысль о том, что все могло быть куда хуже, служила некоторым утешением.