Римский орел. Орел-завоеватель

Именно поэтому сейчас Катон нервничал и молился всем известным ему богам, чтобы центурион не присмотрелся к глянцу на его поясе и портупейных ремнях. Посещение госпиталя не оставило ему времени, чтобы довести кожу до блеска, и вместо того он по совету Пиракса просто покрыл ее лаком. Стоя недвижно с копьем в правой руке и щитом в левой, Катон явственно ощущал витавший вокруг него запашок. Если Бестия дотронется до липкой кожи, обман раскроется, и тогда взбучки не избежать.

Бестия еще издали углядел свою жертву и устремился к ней, едва скользнув взглядом по четверке стоящих перед Катоном солдат.

– А! Оптион! – произнес он с расстановкой. – Как это мило, что сегодня ты соизволил вспомнить о нас.

Как и в других случаях, это язвительное замечание было несправедливым, ибо если Катон и пропускал занятия, то не по собственной воле, а будучи освобожденным от них приказом легата.

– И что же ты, значит, у нас теперь вроде герой, мастер Катон?

Катон молчал, глядя прямо перед собой.

– Я, кажется, мать твою, задал тебе вопрос, – с нажимом произнес Бестия и повернулся к сопровождавшему его оптиону. – Скажи, разве я, мать его, не задал ему вопрос?

– Так точно, командир, – с готовностью отозвался оптион. – Ему, мать его, был задан вопрос.

– Так почему ты молчишь, недоносок?

– Да, командир! – отчеканил Катон.

– Что «да, командир»?

– Да, командир, я у вас теперь вроде герой.

– Я прошу прощения, сынок! – сказал ласково Бестия. – У меня, должно быть, совсем плохо со слухом.

– Да, командир, я у вас теперь вроде герой! – гаркнул Катон.

– Да неужели? А впрочем, почему бы и нет? Надо думать, германцы тут же обделались, завидев такого вояку. Мне и самому-то порой жутковато глядеть на тебя. Представляю, какого ты нагнал на них страху.

Новобранцы покатились со смеху.

– Заткнитесь! – рявкнул им Бестия. – Я давал вам, бабье, разрешение смеяться? Отвечайте, давал или нет?

– Никак нет, командир! – хором ответили новобранцы.

– Так вот, герой, ты теперь должен соответствовать своей славе.

Бестия ел юношу взглядом, стоя так близко, что тот видел каждый шрам на лице ветерана, каждую родинку и даже простудную красную сыпь, обметавшую крылья его гневно раздутых ноздрей. Потом центурион наклонился, наморщил нос и… громко чихнул. Он отступил на шаг, извлек из кармана грязную тряпицу и трубно высморкался. Катон просиял.