Другой

Юноша закрыл глаза, глубоко вздохнув даже с небольшой, едва различимой дрожью во вздохе, чем был очень доволен, и зажал пальцами переносицу, едва приоткрывая глаза, оставляя незаметную щелочку, наблюдая за собеседником. Михаил, до этого обиженный, в удивлении поднял брови; лицо его вытянулось от непонимания.

«Повелся, дурак…» – проскользнула радостная мысль в голове у Алексея, но внешне он остался абсолютно непоколебим, только свел брови к переносице, придавая своему лицу серьезности, будто силясь успокоиться от ужасного происшествия, только что выдуманного у себя в голове.

– Прости, Миша. Я все никак не забуду… Вчерашнее, – голос дрогнул, и Сехинов едва удержался, чтобы не улыбнуться самому себе. Разве он не превосходный актер? Чувствуя, что он как минимум заинтересовал собеседника, юноша еще раз тяжело вздохнул.

Алексей был невероятно проницателен и тактичен, оттого и понимал, что ни за что не должен рассказывать о «произошедшем», пока его не спросят.

– Леша… Ты… Ты чего это, дружище?.. Ну-ка садись… – взволнованно залепетал Михаил, тут же отодвигая близ стоящий стул и усаживая на него юношу, который благодарно кивнул.

Алексей не сомневался в себе, знал, что его уловка точно сработает и получится выигрышно сыграть на чувствах этого всегда чуткого и отзывчивого дурачка, – Ну?.. Что стряслось, расскажи?..

Выдержав паузу, будто собираясь с силами, на самом же деле намеренно вызывая слезы у себя на глазах, Сехинов опустил руку, до этого закрывавшую его переносицу, открыв увлажненные глаза.

– Роба помнишь?

– Песика твоего? Конечно… – все еще волнуясь, участвующе ответил мужчина, обеспокоившись еще больше, – Что, заболел?..

– Убежал! – с огромной досадой, горько, даже почти искренне ответил ему Алексей.

– Боже мой! Что же ты не сказал?! – Михаил мигом обнял сидящего на стуле друга, крепко прижимая к себе, – Не переживай, не переживай, Лешка, найдем… Найдем обязательно…

Слабо обняв коллегу, Сехинов благодарно кивнул несколько раз.

Ткнувшись носом ему в грудь, он позволил себе победно улыбнуться в клетчатую рубашку мужчины, но скоро вновь погрустнел, даже шмыгнул пару раз носом, не желая выходить из образа. Михаил мог бы обнимать его еще долго, поэтому первым отстраниться решил Алексей, смахивая воображаемую слезу, вставая со стула, изображая лицо самого грустного человека на свете, не смотря в глаза мужчине.