Мечтатели не предают

Такой обычно ставят у охранников в гараже, чтобы они тупили в видео с камер наблюдения.

Я пялился в нарезку лучших ударов прошлогоднего Уимблдона. На экране мелькнула КД. Точь-в-точь ее копия. Она вколачивала мячи в зелень травяного корта. Камера брала крупный план мокрого островка на ее спине, воздушно-короткой юбки и до безумия пружинистых ног, и забытая сила телевидения переносила меня на корт, к ней за спину. Мячи летели в меня и прогоняли сон.

КД исчезла.

Документалка про скотобойню. Конвейерная линия тащила еще живых коров к концу – руке мастера, что с эффективностью циркулярной пилы отделяла тела от жизни.

Как я понял, это был назидательный телеурок в два хода – о сострадании к палачу и потребительской жестокости, что зазря отправляет живые существа в одноразовую упаковку в мясном отделе.

Я еще поглядел что-то про Африку. Про принципы честной торговли, коммерческую жилку нравоучений и отпущения долгов, засуху и гражданскую войну в окуляре детских глаз.

Это было выше моих сил. Что я могу изменить? Сидеть же в зрительном зале, чтобы поглядывать на муку другого, и горевать, и покачивать головой… Реклама. Отныне наше молоко продается в экоупаковке.

И сон повалил меня на лопатки. Правое веко упало железным занавесом, а левое, ржавый и тягучий механизм, ползло вниз и, прежде чем накрыть глаз, оставило ему панораму комнаты: потолок, облезлый шнур настольной лампы, большой палец ноги, торчавший из-под одеяла.

Счастье – раб багетной мастерской. Вставь самый лучший день в обстоятельства пластиковой рамки, и его вдохновение иссякнет.

Многие годы после Лондона я находил умиротворение сна в самых неприглядных условиях: на дыбе автобусного кресла в мартовском сквозняке, в просторе хлопкового поля в Араликатти и даже за бензиновыми резервуарами в пустоши Нью-Джерси.

Первая ночь в Лондоне вышла другой. Стоило мне наконец прикрыть глаза, как за стенкой включили порно. Точнее, любительскую версию.