Год наших тайн

Его волосы были приятного теплого цвета – как темная карамель с оттенком кайенского перца. Он выглядел сильным, но не накачанным, как какой-нибудь футболист без шеи. На его грудь хотелось положить голову. Я с увлечением наблюдала, как вздрагивает мышца на его руке, когда он записывает, и тут он поднял голову и снова встретился со мной глазами.

Уф. Второй раз, черт! Как неловко.

До конца занятия я не отрывала взгляда от профессора. Едва лекция закончилась, я схватила свои шмотки и рванула наружу. Следующая лекция – теория музыки – была в трех корпусах отсюда, и у меня оставалось лишь несколько минут, чтобы туда добраться.

Но зал оказался вовсе не там, где должен был быть, по моим подсчетам. Пришлось откапывать карту кампуса, чувствуя себя идиоткой-первокурсницей, каковой я, собственно, и являлась. Сориентировавшись, я бросилась в нужном направлении. Когда я добежала до двери, кто-то открыл ее передо мной.

Я выдавила запыхающееся «спасибо».

– Не за что, – произнес низкий голос.

Звучащее в нем веселье заставило меня поднять глаза.

Ну конечно, он – медноволосый красавчик. За долю секунды я рассмотрела веснушки у него на носу, пришла в восторг и кинулась мимо него в лекционный зал.

На этот раз я села в первый ряд, чтобы не было искушения озираться.

Бриджер

Первые двадцать минут лекции по музыкальной теории все шло прекрасно. Профессор начал объяснять, как звуковые волны воздействуют на барабанные перепонки. Естественные науки мне всегда нравились, а материал был проще, чем химия, которую я изучал на выпускном курсе.

Вперед и с песней!

Но потом лекция приняла другое направление. «Когда звуки организованы в музыку, и эта музыка проигрывается медленно и в минорном ладу, слушатель нередко чувствует грусть», – сообщил профессор. Он подскочил к музыкальному центру и включил трехминутный фрагмент из «Реквиема» Моцарта.

Зазвучала музыка, медленная и тихая. Когда она начала заполнять зал, а звуковые волны отражаться от деревянных стульев и свинцового стекла окон, волосы у меня на затылке встали дыбом.

«Закройте глаза», – скомандовал профессор со своей кафедры.

Я подчинился, отдавшись на волю скрипок и хора, который пел на латыни. Музыка была жуткой и драматичной. Не поспоришь. И мое сердце отдалось на ее волю. Я чувствовал себя раздавленным – все из-за того, что услышал в записи пение, в первый раз прозвучавшее больше двухсот лет назад.

Если бы я пришел на этот курс год назад, то, наверное, не был бы так потрясен.