Возлюбленная герцога

Почему замирала в темноте, прислушиваясь к его ровному дыханию.

Только и всего.

И это не имеет никакого отношения к прошлому.

– Чем больше народу будет знать о том, что он здесь, тем более опасен он для всех нас, – добавила она.

– Он и так опасен для всех нас, – сказал Дьявол.

Вспыхнули досада и раздражение. Брат произнес это так тихо и спокойно, словно говорил о прибытии в порт очередного судна с грузом. Она знала, что он говорит правду. Знала также, что удерживать герцога Марвика в плену на пятом этаже номера 72 на Шелтон-стрит – не самый разумный образ действия.

– Назови мне одну убедительную причину, по которой я не должен убить его после всего, что он натворил. После того, что он сделал с Дьяволом. После Хэтти. После грузов, которые он погубил. Людей, на которых напал. Тех, которые не выжили. Пять человек. Гарден требует его крови.

Уит перечислял все это хриплым голосом, а Грейс не могла сдержать изумления. Она не слышала, чтобы он произносил так много слов за один раз, с тех пор как… да, пожалуй, никогда.

У Дьявола, как и у нее, тоже изумленно расширились глаза, но он быстро пришел в себя.

– Он прав, Грейс. Мы заслужили право прикончить его.

Она помотала головой:

– Нет.

Мускул на щеке Дьявола дернулся, и ужасный шрам побелел.

– Значит, эти основания для тебя недостаточно серьезные.

Она крепко сжала губы. Мысли разбегались из-за досады, страха и злости – и тянувшегося два десятилетия отчаянного желания расплатиться по счетам.

– Потому что больше всего он отнял у меня.

Наступило напряженное молчание, но его коротким ругательством нарушил Уит. Далия повернулась к Дьяволу, высокому и жилистому, с этим его жутким шрамом, оставленным рукой Эвана.

– Не так давно мы вместе с тобой стояли в доках, и ты это сам сказал, братец. Он отнял у меня больше, чем у вас.

Дьявол долго молча смотрел на нее, постукивая тростью по сапогу.

– Ну и? За это ему достается твоя забота? Нежное внимание женщины, которую он любит?

– Да пошел ты, – бросила она.

Две пары янтарных глаз уставились на нее.

Сердце ее заколотилось.

– Не любит.

Нет ответа.

– То, что он ко мне чувствует… никогда не было любовью.

И не имеет значения, как они это называли, когда детьми играли в мягкую, добросердечную версию чувств – юных, свежих и слишком сладких, чтобы быть настоящими. В то, чего им не было суждено достичь, став взрослыми.