Если бы всё было иначе

Он сам наверняка описал бы мои действия словом «доставать», но я никак не унималась. Он пошатнул мою картину мира – заставил сомневаться в том, как его семья на самом деле относилась ко мне все эти годы. Я просто не могла принять мысль, что в его словах была хоть доля правды. Мэл ни одним своим поступком не показывала, что относится ко мне как к надоедливой заразе, которой я почувствовала себя из-за Ро. Она находила время поговорить со мной, не отдалялась и ни на что не злилась. Она оставалась такой, какой была всегда: воплощением доброты.

За долгие годы я привыкла к тому, как изменчивы и нестабильны многие аспекты моей жизни. Мама всегда оставалась самым большим вопросительным знаком в моей вселенной. В детстве я часами рассматривала фотографии на стенах гостиной комнаты – фотографии, на которых мои родители были молодоженами, путешествующими по Южной Африке, Франции и Великобритании. Я останавливалась перед снимками и задавала им вопросы, хоть и не могла рассчитывать на ответ. Почему эти двое людей казались мне незнакомцами? Почему мама выглядела такой счастливой, жизнерадостной и румяной на ранних фотографиях, но превращалась в беспокойную, изможденную и отстраненную тень на фото, сделанных после моего рождения? Я подходила к поляроидным карточкам из тех времен, когда родители учились в магистратуре, и спрашивала, в какой момент между папиных бровей пролегла привычная мне складка и что вызвало ее появление – и почему теперь, если он отворачивался от мамы хотя бы на мгновение, казалось, что она вот-вот разобьется вдребезги.

Я привыкла задаваться тысячами вопросов о своей жизни, а теперь – вдобавок ко всему тому, что я не могла понять, – я не знала, какое место занимаю в семье Коэнов.

ТОГДА

Теперь я ходила к Коэнам не каждый вечер, а раз в два или три дня, хотя, пока Мэл проходила лечение, мне хотелось все время быть рядом с ней. Мне хотелось знать, когда у нее плохой день. Хотелось быть тем человеком, который смотрит с ней ужастики и красит ей ногти на ногах, чтобы помочь забыть о болезни и тошноте.

Однажды, когда мне было девять лет, мама весь день лежала в кровати, а я хотела есть и злилась, потому что устала тихо сидеть на одном месте. Так что я начала придумывать поводы зайти в комнату родителей и поговорить с ней. Сначала я сказала, что проголодалась. Потом спросила, можно ли мне фруктовый лед. Затем поинтересовалась, знает ли она, что идет дождь.