Кровь хрустального цветка

Сглатываю комок вины и жду.

Проходят часы, а я стараюсь не смотреть на иву – я ненавижу то, что она стала надгробием Аравин и другого у нее не будет. Что ее тело растерзают голодные тени, едва обретут возможность наброситься.

Когда личико девочки наконец разглаживается и реснички взметаются вверх, горизонт уже опаляет восходящее солнце.

Я придвигаюсь очень, очень тихо.

Ее широко распахнутые глазки мерцают тысячами граней, будто она глядит с небосклона, полного звезд, что зародились в ее душе.

Ее подбородок дрожит.

Фрагменты хрустального купола начинают таять, капая на землю, и ошеломляющий запах страданий девочки пронзает мне горло, словно клинок.

Она не шевелится – все сидит, съежившись в комочек, и глядит на меня несчастными глазами.

Изучает.

Воет ветер, и у нее стучат зубы.

Я же ими скрежещу.

Она, чтоб ее, замерзнет, если я в ближайшее время ее не закутаю, но я отказываюсь поднимать девочку с земли. Мне нужно ее доверие.

Ее разрешение.

– Я не причиню тебе вреда, обещаю, – говорю я, понизив свой громкий голос в страхе ее напугать, вновь загнать в скорлупу, где я не могу ей помочь.

Девочка моргает раз… потом два… и наконец раскрывается, роняя комья грязи и пепла, встает, делает нетвердый шаг, а затем у нее подкашиваются ноги.

Ловлю ее, прежде чем она падает, и даже сквозь слои кожи и шерсти чувствую, какая она холодная и хрупкая.

Прижимаю ее к себе, поднимаюсь.

– Я тебя защищу. Все будет хорошо.

Бросаясь к Эйзару, я набрасываю ей на спину свой плащ, чтобы закрыть от ветра и вида стольких смертей; от движения с ее правого плеча спадает ком густой грязи.

Моя рука замирает. И замираю я весь.

Даже кровь в гребаных венах.

Обнаженная кожа девочки усеяна странными отметинами, словно по ней проползли виноградные лозы, оставляя чернильный след…

Что-то внутри меня чернеет и съеживается, когда в голове проносятся слова – слова, высеченные в камне гнусной, страшной рукой.

Слова, которые камнем оседают у меня внутри.

Свет хлынет с неба и земли, Кожа, со скверной клейма смерти…

Почти касаюсь родимого пятна на дрожащем плечике и, выругавшись, отдергиваю руку.

Я обещал, что не причиню ей вреда.

Я солгал.

Если раньше происходящее не имело никакого смысла, то теперь этого смысла слишком, чтоб его, много.

Неудивительно, что Аравин ее прятала. Неудивительно, что здесь были гребаные Шулаки.