Чародейка. Эль из Кронина

Я видела, как полыхает костром дом, который я считала своим, и чувствовала, как освобождается дух бабушки Нэд. Я все сделала правильно.

Меня привезли в город, бросили в темницу. Избили, требуя рассказать, кого моя бабушка отравила, кому испортила скотину и какие еще гадости делала. Я отказывалась отвечать, заставляла себя потерять сознание. Бездыханную им было бить неинтересно, и это отчасти спасало меня. В камере я находилась одна. То ли другие заключенные боялись меня, то ли… вообще, все они боялись меня. И стражники, и священники, и городские чиновники.

Был даже суд. Кроме солдат, которые видели огненный шар из моих рук, единственным свидетелем и обвинителем на судилище был тот самый новый священник из нашей деревни. Больше никого не присутствовало. Он скрупулезно собрал сведения за прошедший год. Кто умер, у кого-то пала корова, или волки загрызли овец. И во всем этом обвинялись моя бабушка Нэд и я, даже в смерти девяностодвухлетнего старика. Я разглядывала священника. У меня открылось новое зрение.

Я видела, что в желудке у него кровоточит язва, а желчный пузырь воспален. Что на мозг давит опухоль, вызывая головные боли и приступы экзальтации. Я смотрела и на других людей и видела их недуги. Притом я могла то включать, то выключать эту возможность по своему желанию.

Но это было уже не важно. Меня приговорили к сожжению на костре, как ведьму. И теперь в темнице я ждала казни. Я знала, что это будет не больно. Я смогу сделать так, что ничего не почувствую. Но было так обидно погибать в юном возрасте за преступления, которые не совершала.

За добрые дела!

На следующее утро меня в одной рубашке вывели на площадь, где уже толпился народ. «Проклятая ведьма! Сжечь ведьму!» – раздавались крики из толпы. Многие лица были перекошены ненавистью или любопытством. Неужели казнь – это так интересно? Видимо, это было интересно. Многие вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть ужасную ведьму. Что они видели? Грязную девчонку со спутанными волосами, всю в синяках и кровоподтеках, в грубой рваной рубашке? Неужели я внушаю им ужас?

И тут мне стало все равно.

Спасительное равнодушие накрыло меня. Мне перестало быть страшно, я впала в некое подобие транса, начала равномерно покачиваться. Даже напевала очень тихо какую-то мелодию. Она звучала у меня в голове.

Я спокойно вошла на помост, позволила привязать себя к столбу. Толпа замерла в ожидании. Но почему-то моя мелодия гасила факел в руках у палача и не давала разгораться огню.