Потерянный Рай

– Лучшее из лучшего неиссякаемого, за нашу страну, – чокнулся бокалом вина Ираклий Георгиевич с бокалом своего нового администратора.

Перерывная ресторанная посиделка друзей – руководителей компании продлилась почти до конца рабочего дня.

В конце застолья Ираклий Георгиевич по инерции кинулся к своему бумажнику, пытаясь оплатить расходы, но его друг тут же приостановил его рукой.

– Ираклий, ты что? – обидчиво произнес Бежан, – ты ведь у меня в гостях, в моем собственном ресторане, забыл что-ли?

– Ну, хорошо, спасибо, тогда в следующий раз ресторан будет за мной, – согласился Ираклий Георгиевич.

– Нет, Ираклий, и следующий раз будет опять у меня.

– Ну ты ведь тогда разоришься, и всю свою зарплату будешь тратить здесь, – улыбнулся друг в ответ.

– Компания платит! – последовал ответ с ответной улыбкой.

Садись на мой Феррари, довезу до работы.

– Ты что, Бежан, выпившим собирашься сесть за руль?

– Ай, подумаешь, выпил пару бокалов белого.

– Да, но, если остановит патруль?

– У меня и там свои люди, Ираклий, и к тому же у меня нарушиловка.

– Но этот документ не предусматривает такого рода нарушений.

– Садись, садись, смело, не то не успеем к концу рабочего дня. Ираклий, еще немало вопросов по работе, которые я хотел бы обсудить с тобой, – предложил друг, выходя из своей машины, остановившись на парковке, двора, перед зданием своей компании.

– Только не сегодня, Бежан, не все сразу, – ответил его начальник.

– Обязательно, – пожал руку своему другу Бежан и направился, покачиваясь по сторонам, в свой кабинет.

Едва справившись с оставшими на вечер служебными делами, Бежан успел окончательно протрезветь и поздним вечером возвратился домой.

Не успев еще достать из кармана ключи от дома, за металлической дверью ему послышалось ускоренное дыхание четвероного друга, потом визги и, наконец, лай.

– Что, моя хорошая Ева, что, моя родная, – поглаживал хозяин дома годовалого спаниеля коричневой окраски, от радости крутившегося возле его ног, приподымаясь время от времени на задних лапках и безостановочно виляя хвостом.

– Ты и только ты любишь меня на свете так, как никто другой.

– Привет, па, – поспешила на встречу, восемнадцатилетняя дочь, повиснув на его шее и обняв его, что было сил.