Время дальних странствий

А ещё от Павла Когана: «В флибустьерском дальнем синем море / Бригантина подымает паруса».

Тогда мне казалось, у него юношеская наивная и безобидная блажь. Потом сообразил: пожалуй, это трагический разлад мечтаний с действительностью, невозможность быть тем, кем хотелось, мечталось. Надлом личности.

Толя перевёл стихотворение Поля Верлена «Смерть», передав, на мой взгляд, глубоко личные свои переживания:

Клинки не верят нам и ждут надёжных рук,

Злодейских, может быть, но воинской закваски,

А мы, мечтатели, замкнув порочный круг,

Уходим горестно в несбыточные сказки.

Клинки не верят нам, а руки наши ждут

И опускаются, отвергнуты с позором,

Мы слишком медлили – и нам ли брать редут,

Затерянным в толпе лгунам и фантазёрам!..

Мне казалось, что Толя должен сочинять стихи. Я в школе писал эпиграммы и басни. Ему по складу характера подходила лирика. Если учесть его геологическое образование и начитанность, следовало ожидать от него философских стихов в духе Гёте, Тютчева.

Я не раз просил его написать краткие стихи на темы природы, познания, чтобы поставить их как эпиграфы к главам моих книг.

Ничего такого от него не добился. Возможно, если он не писал стихи (во всяком случае, их не печатал), в этом была моя вина.

Когда ему было около двадцати лет, он был влюблён в молодую испанку, младенцем прибывшую в СССР во время гражданской войны в Испании. Посвятил ей лирическую поэму, из которой мне запомнился алый тающий огонёк сигареты в снегу поздним вечером под её окном.

Он поступил опрометчиво, ознакомив меня с этой поэмой и спросив моё мнение.

Я был склонен к сатире, а не лирике. Мне показалась надуманной любовь именно к испанке. Не помню, что я тогда ему наговорил, но общий тон был скептический. Подпустил шуточку из прошлого века:

Когда я был испанским принцем,

Я предрассудков не был раб.

Забыв свой сан, став разночинцем,

Я соблазнял дворовых баб.

Далась кухарка мне Агафья,

Давалась прачка, тем гордясь,

И лишь одна библиографья,

Что с ней ни делал, не далась.

С тех пор Толя не показывал мне своих стихов, говорил, что их не пишет, мол, вполне достаточно переводов. Не знаю, сказалась моя ехидная критика или нет, но мне до сих пор неловко за свою бестактность. Он не напечатал ни одного своего оригинального стихотворения. Скорее всего, сопоставлял свои стихи с высоким уровнем мастерства тех, кого переводил, и не хотел писать хуже них. Творческая робость.

Переводы у него получались великолепными.