Псалом бурь и тишины

 – Но если мы найдем этот тайный город, я оставляю за собой право передать тебя властям и заработать на этом.

– Хорошо. Но когда мы найдем этот тайный город и я вновь стану султаншей, я выполню обещание, которое дала вам раньше. Я прощу вам дезертирство из Стражей, и вы освободитесь – и от магии, и от прошлого.

В глазах Каракала вспыхнуло пламя, и Карина поняла: никакая магия, никакое божество не остановят этого человека, если он увидит перед собой то, что желает больше всего на свете, – свободу. Ради свободы он предаст ее без всякого сожаления.

Карина ничего не имела против безжалостности. Тебя не может предать тот, кому ты не доверяешь.

Она протянула руку.

– Мы договорились?

Он пожал ее. Карине могло это показаться, но она почувствовала, как воздух вокруг них пришел в движение, реагируя на заключение союза между двумя завенджи одной и той же Сизигии.

Каракал ухмыльнулся, став похожим на дикого кота, чье имя он носил.

– Мы договорились, ваше высочество.

11. Малик

Фарид принял известие о том, что всем им суждено умереть, с куда большим спокойствием, чем ожидал Малик.

– Конечно. Сердце царя для воскрешения. Душа царицы для обновления. Два обряда. Две жертвы.

Малик рассеянно кивал в такт словам учителя. Он не мог по-настоящему разделить воодушевление Фарида, потому что у него сильно болела рука. После погружения в воспоминания Идира ему удалось восстановить контроль над собственным телом, только порезав внутреннюю сторону правого предплечья.

Фарид не заметил второй повязки, как не замечал и первой. Он оживленно ходил взад-вперед по кабинету.

– Когда я много лет назад проник во владения Царя Без Лица и беседовал с ним, он не сказал, что Обряд Воскрешения – только первый из двух ритуалов.

Эта говорящая мартышка не сообразила, что надо спросить.

Малик решил не делиться с учителем этим замечанием обосуме.

– Все это кажется таким знакомым, – задумчиво сказал Малик. – Нашествие саранчи, потом землетрясения, потом мор, потом чудовища. Где-то я об этом уже слышал.

Фарид некоторое время обдумывал его слова, затем его глаза загорелись. Он бросился к столу и принялся рыться в груде свитков на нем.