Псалом бурь и тишины

Малик понимал, что змею только и надо, чтобы он впал в панику. Магические путы ускользали из его рук, но в глубине нахлынувшей на него волны страха и гнева проявилась одна вещь, способная, как он думал, обезоружить злого духа.

– Ты обвиняешь меня в том, что я действую из чувства вины. Но твоя вина тяжелее моей в тысячу раз, – сказал Малик. – Это ведь не я сотни лет подряд пытался отомстить за смерть сына и в итоге так и не смог этого сделать.

Не успел Малик высказать это соображение, как подумал, что он проявляет чрезмерную жестокость: пусть Идир был чудовищем, но никакое чудовище не заслуживает того, чтобы ему бросили в лицо смерть собственного сына.

Но ему надоело, что все вокруг играют его чувствами, как хотят. Пускай теперь обосуме ощутит ту беспомощность, в которой Малик барахтается каждый день.

Он продолжил:

– Как ты считаешь, твой сын смотрит сейчас на тебя? Должен смотреть, ведь его душа где-то обитает. Как думаешь, он видит, во что ты превратился? Да, печально, что отец не только не защитил его при жизни, но и покинул после смерти.

Рев Царя Без Лица сотряс лимонную рощу. Разум обосуме застлал гнев, а к Малику вернулся контроль над магическими узами. Воспоминания злого духа всплыли на поверхность его сознания, и Малик, не думая о том, что он делает и чем это может закончиться, схватился за их край и потянул.

Ручеек река поток ручеек река поток половодье паводок межень рыба водоросли камни берег ручеек река поток ручеек река поток половодье паводок межень ручеек река поток течь течь течь течь наполняться и спадать бежать катиться струиться без остановки без конца.

Он был единственной дождевой каплей, летящей к горе Мираззат. Он был горным ручьем, торопливо бегущим в узком ущелье. Он был ревущей в предгорьях Гоньямой-рекой, он был широко разлившейся по равнине Гоньямой-рекой, текущей вперед в бесконечном цикле полноводья и засухи. Его мысли не были мыслями, потому что мысли свойственны простым существам вроде людей.

Нет. Нет. Малик не был ничем из этого. Эти воспоминания принадлежали не ему, но существу, так глубоко связанному с рекой Гоньямой, что он и река были единым целым.