Конец лета. Пустой дом. Снег в апреле

Я насторожилась:

– На скачки?

– Ты когда-нибудь была на скачках? Это же самая восхитительная вещь на свете! – Синклер приподнялся на локтях так, что теперь его глаза были на одном уровне с моими. – Я что, уговариваю тебя?

– Есть одно маленькое обстоятельство, о котором ты еще не упомянул, – сказала я.

– И что же это?

– Любовь.

– Любовь? – Синклер улыбнулся. – Но, Джейни, разумеется, мы с тобой любим друг друга. Всегда любили.

– Но это другое.

– Как это – другое?

– Я не смогу объяснить тебе, если ты сам еще не понял.

– И все-таки попробуй.

Я сидела в тревожном молчании. Да, я понимала, что в каком-то роде Синклер прав. Я всегда его любила. В детстве он был самым главным для меня человеком. Но что я чувствовала по отношению к мужчине, которым он стал? Я не знала. Опасаясь, что он прочтет все это на моем лице, я опустила глаза и стала рвать жесткую траву, вырывая пучки с корнями, а затем пуская их по ветру.

– Я думаю, – наконец заговорила я, – все дело в том, что мы оба изменились.

– О Джейни, брось…

– Нет, это правда. Я выросла там, получила там образование… Тот факт, что у меня до сих пор британский паспорт, ничего не меняет. Не меняет моего отношения ко многим вещам…

– Ты сбиваешь меня с толку. Сама-то понимаешь?

– Да, вероятно, так и есть. Но не забывай, что весь этот разговор в любом случае гипотетический… Мы просто обсуждаем в качестве предположения…

Он сделал глубокий вдох, словно для того, чтобы что-то возразить, а затем, казалось, передумал и снова свел все к шутке:

– Мы могли бы просидеть здесь весь день, не правда ли, и «солнце утомить беседой»[1 - Из поэмы Уильяма Джонсона Кори «Гераклит».

– Разве нам не пора идти?

– Да, нам предстоит одолеть еще по меньшей мере десять миль. Но мы уже и так прошли немалый путь – и, для сведения, эта ремарка должна пониматься двусмысленно.

Я улыбнулась.

Где-то в глубине души я ожидала этого, но тем не менее моя собственная реакция стала для меня сюрпризом. Меня охватила паника. Я замерла в его объятиях и, когда он наконец отстранился, еще мгновение не шевелилась, словно оцепенев, а затем начала складывать в рюкзак бумагу, в которую были завернуты сэндвичи, и красные пластиковые чашки.