Урожденный дворянин. Мерило истины

За всех впрягаться, впря… это… впрягалка отвалится. Вбей себе в башку: нельзя в армейке выделяться, лезть в каждую дырку! Слышь, Командор, я так понимаю, зря мы…

– Цыть, – отрезал рядовой Каверин. – Все. Хватит базарить. Спать пора.

Сомик, едва шевеля руками, убрал последствия ночных посиделок, а потом упал на койку и уснул мертвым сном. Он не слышал, как тихонько переговаривались лежащие на соседних койках новобранцы Игорь Анохин и Александр Каверин, он же Командор:

– Вот послал Бог землячка, – говорил Двуха.

 – Не, Сашок, как хочешь, а он мне не нравится. Мало того, что нудный, так еще и много о себе понимает. Зуб даю, на рожон полезет и встрянет. А мы еще и крайние окажемся. Лучше бы с Дроном закорефанились или с Петухом. Они тоже парни здоровые, а держат себя ровно.

– Ты не сечешь, амиго, – зевнув, ответил Командор. – Твои Дрон и Петух – валенки деревенские, типа Сомика. Их психологически нагнуть – раз плюнуть. А Гуманоид любого до смерти забазарит. С такими, как он, обычно вообще не связываются.

– Вот и нам не надо.

– Ну ладно. Решение принято, обжалованию не подлежит. Спи, давай.

Через пару минут оба заснули – сначала Двуха, потом Командор. Впрочем, последнему, перед тем, как он окончательно провалился в сон, пришла в голову неожиданная мысль… Вдруг подумалось рядовому Каверину, что вовсе не «банда» приняла Гуманоида, а наоборот. Этот неразговорчивый странноватый парень позволил землякам присоединиться к себе. Но обдумать это предположение прямо сейчас Командор поленился.

А наутро и вовсе о нем забыл.

* * *

А бывший детдомовец по прозвищу Гуманоид еще долго лежал вытянувшись на койке, заложив руки за голову и невидяще глядя в потолочную полутьму.

…Он предпочитал, чтобы его называли именно Гуманоидом, а не Василием Ивановым, как теперь было обозначено во всех его документах. Если обстоятельства сложились так, что пока невозможно носить настоящее свое имя, данное отцом, и фамилию, прославленную предками, пусть он будет просто Гуманоид. По крайней мере, откликаясь на прозвище, он не испытывал вины перед своим родом, история которого уходила в глубину веков – вины человека, отказавшегося от своего имени.

Пусть вынужденно и на время отказавшегося, но все же…

Его звали Олег Гай Трегрей до того, как он по странной прихоти судьбы оказался в этом мире. В мире, чужом, хмуром, откровенно враждебном ему и тем, кто хоть сколько-нибудь отличается от всех прочих; в мире, где в любой момент нужно быть начеку.